Часть 22

Впервые за всё время в Хогвартсе Моника решила не пойти на занятия. Она просто не смогла. Вместо привычных шагов по длинным коридорам замка и заклинаний на уроках она выбрала остаться в постели, завернувшись в одеяло, словно в единственное убежище от слишком шумного и яркого мира. Слишком многое навалилось на неё за последние часы. Мысли путались, сердце будто ныло от тяжести, а слова Аластора Грюма всё ещё звучали эхом в её голове серьёзные, неожиданные, пугающие. Всё это нужно было переварить, обдумать, принять решение. Но как? Из гостиной Слизерина доносился смех. Ученики собирались на занятия: кто-то оживлённо пересказывал историю, кто-то торопливо застёгивал мантию. Их голоса были живыми, лёгкими, настоящими. Моника смотрела на них с верхней ступени лестницы и вдруг остро ощутила: она не среди них. Ей тоже хотелось быть такой беззаботной, весёлой, свободной от тяжёлых мыслей. Хотелось смеяться, шутить, чувствовать себя частью чего-то большого и простого. Но внутри всё сжалось, страх, давление, одиночество. Подростковый возраст и без того был непростым, а с её внутренними битвами тем более. Когда дверь за последним слизеринцем закрылась и комната погрузилась в тишину, Моника осталась одна. В этой тишине слышался лишь тихий тик старинных часов, и она будто усиливала её одиночество. — Почему всё так тяжело? — прошептала она почти беззвучно. В спальне Моника легла на кровать, уткнулась лицом в подушку. Мысли кружили, как рой — боль, зависть, усталость. Всё то, что она раньше старательно прятала глубоко внутри, вырвалось наружу. — Все думают, что я сильная,что я справлюсь, но я не справляюсь. Грюм. Почему именно она? Разве я похожа на того, кто способен выдержать всё это? Или он просто не видит в ней человека, а лишь пешку в большой игре? – Моника сжала простыню в кулаках, будто удерживая себя от того, чтобы развалиться на куски. – Я устала от чужих ожиданий, от обязанностей, от себя самой. Я даже не понимаю, чего хочу. Хочу только одного исчезнуть хоть на день, на час, на минуту. Просто перестать думать, перестать решать и перестать чувствовать. – – Почему другие могут смеяться, любить, строить планы, а она всё время тонет в себе? Даже с друзьями я будто за стеклом: они рядом, но дотронуться до них невозможно. Я не могу рассказать всё до конца они не поймут или что хуже, уйдут – Слёзы катились по щекам, как будто невидимые для мира, но слишком настоящие. — Я просто хочу чтобы кто-то обнял меня, — шёпотом сказала она в пустоту. — Сказал, что всё будет хорошо,что не нужно всё время быть сильной,что можно просто быть собой хотя бы немного. Она замолчала. В комнате было тихо, только огонь в камине потрескивал, и это было единственное тепло рядом. И в тот момент, среди боли и тишины, Моника почувствовала если бы кто-то пришёл сейчас, не говоря ни слова, просто сел рядом и держал её за руку, этого было бы достаточно. Потому что иногда никакие слова не важны важны лишь тишина, тепло и присутствие. Моника уже почти задремала от усталости, когда вдруг послышался тихий скрип двери. Она резко села на кровати и торопливо вытерла глаза рукавом мантии. — Моника? — голос был мягким, осторожным. В дверях стоял Седрик. Он выглядел так, будто не был уверен, можно ли входить, и всё же сделал шаг вперёд. — Я искал тебя. Ребята сказали, что ты не пришла на занятия, — он чуть нахмурился, разглядывая её. — Всё в порядке? Она отвернулась, будто рассматривала узоры на занавеске. — Всё нормально, — быстро бросила Моника. — Просто устала. Седрик не поверил. Он подошёл ближе, но не навязывался, сел на край кровати и посмотрел на неё снизу вверх. — Ты можешь говорить со мной или молчать. Как хочешь, — тихо сказал он. — Я просто посижу рядом. Эти слова неожиданно тронули её. От простоты, от отсутствия давления. И вдруг, против своей воли, Моника почувствовала, как слёзы снова предательски навернулись на глаза. Седрик заметил, но не сказал ничего. Вместо этого он осторожно протянул руку и взял её ладонь в свою. Его пальцы были тёплыми, надёжными. — Тебе не нужно всё время быть сильной, — сказал он едва слышно, будто знал, что именно она хотела услышать. — Даже самые сильные иногда падают и это нормально. Моника замерла. В груди что-то болезненно кольнуло, но вместе с этим стало чуть легче. Ей не нужно было изображать, притворяться. Впервые за долгое время она позволила себе расслабиться и просто сидеть рядом с тем, кто был рядом по-настоящему. Она сжала его руку в ответ и не находя слов, только прошептала: — Спасибо, Седрик. Он улыбнулся спокойно, искренне, так, что эта улыбка словно разогнала часть её темноты. — Всегда пожалуйста — ответил он. И они сидели так, в тишине, слушая потрескивание камина. Слов было и правда не нужно. Некоторое время они просто сидели в тишине. Седрик не спешил, не торопил её , только лёгкими движениями большого пальца поглаживал её руку, будто напоминая, что она здесь не одна. — Знаешь — начал он наконец, всё ещё глядя на огонь в камине. — Когда я был младше, мне казалось, что взрослые и старшие всегда знают, что делать. У них всё под контролем, и они никогда не ошибаются, а потом я понял: это не так. Они тоже боятся, но прячут это. Моника невольно подняла взгляд на него. Седрик чуть усмехнулся, но грустно: — Я тоже часто боюсь делать выбор, быть тем, на кого смотрят другие. Иногда страшнее всего не враги, а ожидания. Она почувствовала, как что-то в груди дрогнуло. Будто он заглянул прямо внутрь неё. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я всё время завидую другим. У них есть семьи, у них есть лёгкость. Они смеются, живут, а я только притворяюсь. Все думают, что я сильная, а внутри я просто ломаюсь. Седрик посмотрел на неё серьёзно, но мягко. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Он наклонился чуть ближе. — Сильный не тот, кто не ломается. Сильный тот, кто может признаться, что ему тяжело. Она отвернулась, пряча слёзы. — Но что если я подведу? Если сделаю неправильный выбор? Если уже потеряна? Седрик чуть нахмурился, потом решительно взял её за обе руки. — Моника, послушай. — Его голос был твёрдым, но тёплым. — Ты не потеряна. Ошибки и выборы делают нас людьми. Никто не ждёт, что ты будешь идеальной. И уж точно — он улыбнулся чуть шире, — я никогда не подумаю, что ты слабая. Моника всхлипнула, и вдруг слёзы прорвались по-настоящему, уже не тихие. Она уткнулась лбом ему в плечо, и Седрик обнял её, крепко, так, как она мечтала без слов, без условий. Просто тепло и поддержка. — Ты не одна, — прошептал он, не отпуская. — Слышишь? Никогда не одна. Её плечи ещё дрожали, но впервые за долгие месяцы в груди зародилось крохотное чувство будто действительно может быть свет. Они ещё долго сидели рядом, слушая потрескивание камина и далёкий шум замка. Впервые за долгое время Моника чувствовала себя не такой одинокой. Седрик чуть наклонился к ней, словно доверяя самую важную тайну: — Знаешь, давай сделаем так. — Он выдержал паузу, дождавшись, пока она встретится с ним взглядом. — Между нами будет договор секретный. Моника удивлённо моргнула. — Договор? — Да, — кивнул он серьёзно, но в уголках губ мелькнула тёплая улыбка. — Ты обещаешь мне, что если вдруг станет слишком тяжело, если появится мысль, что ты не справляешься, ты не будешь держать это в себе. Ты придёшь ко мне или хотя бы напишешь. Одно слово и я буду рядом. Её сердце кольнуло. В его голосе не было пустых обещаний — только искренность и надёжность. — А ты? — тихо спросила она. — Что пообещаешь в ответ? Седрик задумался на секунду, а потом, с чуть лукавой улыбкой, положил руку на сердце: — Я обещаю быть тем, кому ты можешь доверять. Тем, кто никогда не осудит. И тем, кто напомнит тебе, что ты сильнее, чем думаешь. Он протянул ей руку, как будто это было что-то вроде клятвы. Моника колебалась, а потом всё-таки положила свою ладонь поверх его. В груди было тепло, странное, непривычное, но очень настоящее. — Тогда договор, — прошептала она. Седрик сжал её руку и улыбнулся — не так, как улыбаются всем, а так, как улыбаются только одному человеку. — Договор.