Глава двадцатая, в которой Марин пытается разобраться

Зарвин растворился в подлеске, оставив лишь краткий приказ: спрятаться и не высовываться. Марин устроилась на ложе из мягкого, как старый бархат, мха между древними, покрытыми лишайником валунами. Она подтянула колени к груди и обхватила их руками, глядя на узор из теней, отбрасываемых листьями папоротника на лесную подстилку. Как всё могло усложниться таким невозможным образом? И это были не тяжёлая дорога и не опасность, подстерегающая за каждым деревом. С самого начала девушка знала, что испытания и смерть станут частью выбранного ею пути. И она была готова. По крайней мере, предпочитала так думать. Марин должна была вершить правосудие над преступником. Тем, кто воровал, нарушал закон, жил обманом. Тем, чья смерть казалась ей торжеством справедливости. И как же всё было просто в теории, когда люди чётко вписывались в свои роли: злодей и жертва, охотник и добыча. Тогда это казалось почти праведным. Но сейчас? Сейчас она не могла смотреть на него так же. Лари не был бессердечным или расчётливым. Он вёл себя как тот, кто давно научился не ждать от окружающих доброты, но сам не утратил способности её проявлять. Он действовал, не дожидаясь просьб. Наблюдал за ней с беспокойством, а не с подозрением. И ни разу не потребовал хоть что-то взамен. Как можно убить того, кто ничего тебе не сделал, кроме как предложил помощь? Раньше ей легко было представить, что она была благородной. Что в необходимости исполнить свою клятву была хоть крупица чести. А затем он заговорил с откровенностью, которой Марин не ожидала от человека, живущего на изнанке мира. Он рассказал ей о том, как он был одинок, о голоде и страхе, о том, как выбрал такую жизнь не потому, что этого хотел, а потому, что никто не оставил ему другого выхода. И тогда границы окончательно размылись. Она больше не была уверена, что было хоть какое-то достоинство в том, что она собиралась сделать. Марин прижалась лбом к коленям. Правда пульсировала в её груди, словно рана — никакой великой справедливости в том, что она была послана сделать не было. Только амбиции — её и чьи-то ещё — извращённые в нечто жестокое и необратимое. Он пытался выжить. Её же жизнь была в безопасности, по крайней мере, пока она не принесла клятву. Всё что Марин тогда интересовало — это законное место, принадлежащее ей по праву рождения, и поиск истины. Но теперь она всё отчётливее понимала, что могла прожить и без этого, могла отказаться. Конечно, в то время девушка так не думала. Разум затмевали гордость и чувство долга. Желание вырваться из ловушки и доказать всем… А потом она оказалась в настоящем капкане. Связанная страшным обетом, который не оставлял места для совести и свободы выбора. Свобода. Как же поздно она поняла, что это единственное, чего она действительно хотела, сидя в клетке священных стен. Вот только пути, выбранные для её обретения, не были правильными. Никто бы не позволил ей, никто бы не помог. Ни тогда, ни после. Её просто обязали бы играть по правилам и благодарить за оказанное великодушие. Она ничего бы не добилась… Или это было всего лишь оправдание для её предательства. А Лари обещал, просил довериться. Но что будет, если она раскроет всю постыдную правду? Возненавидит ли он её? Или — хотя это казалось невозможным — поймёт? Сможет ли он — вор, воспитанный преступниками и закалённый необходимостью — увидеть её отчаяние и не отвернуться? Сможет ли он простить клинок, который она всё это время прятала за спиной? Скроет ли он этот секрет от Зарвина? И поможет ли ей найти выход, чтобы начать новую жизнь? Возможно. Но это означало разыскать людей, которые могли бы разорвать узы и высвободить магию из кровавых пут. Людей, подобных Гильдии. Людей, которые попросили бы взамен услугу или оплату. У неё не было денег. Никакой власти. Никаких связей. Её имя ничего не значило. Что она могла предложить? Свои навыки? Могла бы она стать полезной, как когда-то Лари? Наверное, да. Но даже так нужно было знать, кого спросить, куда идти, и как начать. Впрочем, с началом всё было предельно ясно — требовалось признаться. И эта мысль холодила её сильнее, чем камень за спиной. Она могла предугадать, как отреагировал бы Зарвин — ледяная ярость, быстрое суждение, и чёрный нож. Но Лари? Она представила себе как его лицо изменится от разочарования, жалящего сильнее гнева. Осознание пришло, как проблеск света, который она немедленно попыталась затушить — она этого не хочет. Не хочет, чтобы он увидел её такой, какая она есть — лгуньей и предательницей. Её терзало чувство вины, незаметно подкравшееся по дороге и обустроившееся под ребрами. И оно только усиливалось, когда он смотрел на неё с тем беспокойством и… нежностью? Она не хотела признавать это, — даже в безопасности своего собственного разума, — но ей нравилась его забота. Но кем она была для него? Лари был внимательным, но не более того. Ни одним словом или жестом, не намекая на что-то большее, чем простое беспокойство. Даже ночью, когда он прижался к ней, это не означало ничего, кроме того, что он не хотел, чтобы она мёрзла. Никакого скрытого намека, просто необходимость. Он ни разу не переступил черту товарищества. Может, ему было неинтересно. Или, может, он был слишком обременён тяжестью своей жизни, чтобы думать о подобных вещах. Но это, по-своему, было хуже. Потому что означало, что Марин не могла обвинить его в попытках ею воспользоваться. Он просто был хорошим. Марин покосилась на парня, настороженно всматривающегося в узкую щель между валунами — брови нахмурены, губа прикушена. О чём о думал? Беспокоился о Зарвине? Слёзы снова навернулись на глаза. Девушка быстро заморгала, пытаясь сдержать их. Она даже не была уверена, от чего она плачет — вины, страха, стыда. Или чего-то больше похожего на потерю. Потерю, которая ещё не случилась, но неизбежно произойдёт, когда правда выйдет наружу. Потому что он не поймёт. Лари мог украсть, чтобы выжить. Он мог лгать, когда это было необходимо. Но убийство — даже преступника — это было совсем другое. Нет, такой как он не согласился бы убить ради собственной выгоды. Даже ради «благородной» цели. Он был не так устроен. А она была той, кто заключил подобную сделку. В этот момент, как хруст ветки, раздавшийся позади тебя, когда ты уверен в собственном одиночестве, и появился Зарвин. — У нас проблемы, — просто сказал ассасин. Марин тут же вскинула голову, уже успев представить дюжину худших сценариев. — Впереди лагерь небольшого эльфийского отряда. Выглядят как наёмники, но на шее одного из них, я заметил медальон дома Итильвейн. Зарвин и Лари переглянулись. — Я подслушал их болтовню, — продолжил ассасин. — Они прочесывают лес. Ищут кого-то. И это только один отряд. Есть и другие. Тон Зарвина оставался ровным, но намек был ясен — они шли в ловушку. — Нам нужно свернуть и пройти через Проклятый лес. Так можно избежать патрулей. Как только ассасин произнёс эти слова, Марин забыла все мысли и все тайны, в которых тонула всего несколько мгновений назад. Страх ледяной водой хлынул по её венам. — Что? — выдохнула девушка. —Ты с ума сошёл? Этот лес убьёт нас. — Не драматизируй, — отмахнулся Зарвин. — Лес мрачен и опасен, да. Но если держаться недалеко от защитных столбов, ничего страшного не случится. Существа, которые живут в этом месте, предпочитают держаться подальше от охранных чар. Марин покачала головой. Она слышала истории о Ноктис Санктум с тех пор, как научилась ходить. Там исчезали целые отряды опытных воинов. А дети, которые подходили слишком близко, никогда не возвращались. — Ты не можешь утверждать, что это безопасно, — тихо сказала она. — Там есть ревенанты. Блуждающие деревья, насквозь пронзающие острыми ветвями случайных путников. Гнилые лозы, опутывающие и душащие словно змеи. Голоса, которые зовут, пока ты не свернёшь в темноту, чтобы стать одним из существ, осквернённых чёрной магией. — Очаровательные страшилки, — фыркнул Зарвин. — Ты увидишь, что большинство из них преувеличены. Лес не лишен своих ужасов, но не смертелен, если знаешь правила. — А ты их знаешь? — бросила Марин с вызовом. Зарвин лишь только улыбнулся. — Он прав, — сказал Лари. — Контрабандисты часто используют лес для переброски ресурсов. Я ни разу не слышал, чтобы кто-то из них упоминал о пропавших, или о нападениях. По крайней мере, не у периметра. — Никогда не слышал? Или никогда не нападал? — уточнила Марин, сердито глядя на него. Парень пожал плечами. — Возможно и то, и другое. — Уверяю, что если мы продолжим идти прежним путём, то наткнёмся на что-то похуже проклятых тварей, — вновь подал голос Зарвин. — Если люди Итильвейна ищут кого-то, даже тень, находящаяся не на своем месте, может привести их к нам. Мы не можем так рисковать. Девушка взглянула на Лари, ища на его лице проблеск сомнения. Но он смотрел решительно, а не испуганно. Возможно, парень просто лучше скрывал свой страх. Она с трудом сглотнула и отвернулась. Ноктис Санктум был единственным местом, которого она панически боялась. Лари присел рядом с ней и осторожно коснулся её локтя. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, — тихо сказал он. Марин посмотрела на его руку, затем на его лицо, такое открытое в своей искренности. — Доверься мне, — добавил Лари. И именно это — не холодная логика Зарвина, даже не её собственный разум — заставило девушку наконец кивнуть. Потому что она не была уверена в лесу или в существах, которые таились между деревьями, но она начинала быть уверенной в нём.