Глава девятнадцатая, в которой Лари рассказывает историю

Они быстро позавтракали и отправились в путь по всё ещё влажной от утренней росы траве. Зарвин, как всегда, шёл впереди. Его фигура полупризраком скользила между деревьями, — в один момент он был там, а в следующий исчезал. Лари поймал себя на том, что с беспокойством оглядывается, и не находит никого, кроме девушки рядом с собой, как будто они идут не втроём, а вдвоём. А после ассасин снова появлялся, и через некоторое время эта картина стала привычной. Марин выглядела лучше, чем час назад. Плечи её больше не сутулились, а на лицо вернулись краски. Видимо, чай всё-таки подействовал. Её шаги стали легче, увереннее, а взгляд более сосредоточенным, хотя всё ещё далёким, словно её продолжали тяготить собственные мысли. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Лари, стараясь не нарушать тишину слишком резко. Девушка слегка пожала плечами, не глядя на него. — Лучше, — сказала она, затем, через мгновение, добавила: — Ты знаешь сколько времени нам придётся идти? Парень нахмурился, пытаясь мысленно воспроизвести карту королевства. Зарвин вёл их вдоль старого тракта на границе с проклятым лесом, вдали от поселений. И если не сбавлять темпа, то через два дня, можно было добраться до хрустальной рощи. Лари видел это место только на страницах книг. И даже сейчас, несмотря на странные обстоятельства, хотел бы взглянуть на кристальные деревья, которые мерцают даже без солнечного света. Обогнув рощу можно было попасть в лес Торнмер — заповедное место, защищённое королевским указом. Селиться на этой священной земле было строго запрещено, дабы не нарушать покоя серебрянорогих Эктюрниров — оленей, являющихся символом короны. Хотя Лари знал, что эти твари — духи, а вовсе никакие не животные. Последним отрезком пути был тракт герцогства Кроуншейд, по которому они и должны были добраться до столицы. — Всего, примерно, неделя, — сказал Лари. Марин обречённо вздохнула. Парень прошёл ещё несколько шагов в тишине, затем снова посмотрел на неё. — То, что я сказал ранее, — начал он. — Я правда хочу помочь тебе. Я знаю, что ты, вероятно, в это не веришь, и я тебя не виню. Но если бы ты доверилась мне, хоть немного, я бы наверняка смог что-то придумать. Марин повернула голову, одарив взглядом, под которым он почувствовал себя крайне неуютно. — Зачем ты этим занимаешься? — спросила она обвиняющим тоном. — Чем? — неуверенно произнёс Лари. — Я имею в виду воровство. Помогаешь наёмникам. Крадёшься по лесу. Разве эльфы не должны быть благородными и гордыми? Чистыми? — она поджала губы. — Разве таким, как ты, не претит вся эта грязь? Парень почесал затылок, затёртый стыд вновь стал просачиваться едким дымом. — У меня не было выбора, — пробормотал Лари. Марин скептически фыркнула. — Нет, правда. Мои родители умерли, когда мне было двенадцать. У меня не осталось семьи, и некому было меня приютить. Он долго приучал себя не думать о той ночи, что разорвала его мир на части, но память, как плохо зашитая рана, открылась, когда этого меньше всего ожидали. Сначала она медленно поднималась из глубин забвения, затем хлынула вперёд, наводняя его образами, слишком яркими и слишком реальными. Он проснулся в своей постели в родовом поместье от шума голосов, доносившихся снизу: крики, топотом сапог по мрамору и приглушенный грохот. Затем дверь в его комнату распахнулась, и лунный свет, лившийся из окна, зловеще осветил фигуру его камердинера — седовласого Арантира, влетевшего без стука с дикими глазами и без обычной своей грации. В руках у мужчины был тряпичный ком из наспех собранной одежды какого-то слуги. Он бросил его на кровать с единственным словом: «Одевайся». На вопросы не было времени, и испуганный Лари просто повиновался. Они вышли из дома через узкий, запыленный проход, скрытый за библиотечными полками — один из многих секретов, заложенных в особняке поколения назад, который никогда не должен был использоваться. Холодные каменные стены заглушали шум хаоса наверху, но не стучащее сердце Лари. Когда они вышли в лес за пределами поместья, небо уже начало светлеть с первыми проблесками рассвета. Неделями они двигались по ночам, избегая дорог, полагаясь на маленькие деревни и одинокие фермы. Слухи находили их, как ветер, свистящий сквозь рассохшиеся рамы. Его родителей публично казнили, обвинив в государственной измене, лишив титула, и втоптав в грязь их имена. Были и другие представители знатных фамилий, также павшие, словно деревья, поваленные бурей. Лари не знал, был ли его отец действительно частью какого-либо заговора. Он спросил об этом Арантира, но тот лишь устало ответил: «Твой отец сделал то, что считал правильным». Но что это значило, он так и не успел выяснить. Они купили место на скромном торговом судне, направлявшемся в пустынную Лисару. Лари помнил запах соли и смолы, скрип деревянной палубы под ногами и бесконечный вздох воды. Это могло бы стать новым началом — но мрачная судьба не оставила его в покое. Вскоре после начала путешествия Арантир заболел. Старик был силён, слишком силён, чтобы поддаться морскому сквозняку или испорченной пище. Лихорадка обжигала его, как огонь, подпитываемый маслом. Между приступами бреда он шептал Лари свои страхи: он считал, что его отравили, а его молодой хозяин не должен покинуть корабль свободной душой. Что его продадут. «Ты слишком красив для мальчика, слишком нежен. И есть в мире места, где любая красота ценится очень дорого», — сказал тогда Арантир. Сначала Лари не понял. Но вскоре, взгляды, которые он начал замечать, ухмылки, сказали ему достаточно. Арантир умер за два дня до того, как они достигли берега. Лари молча оплакивал его, а затем сделал единственное, что мог. Как только огни пустынного города замерцали в сумерках, он прыгнул с палубы в чёрное море внизу. Он плыл, пока его руки не отказали, и волны не вынесли его на сушу. Те немногие монеты, что ему удалось спрятать, в первый же день на берегу отобрала шпана с пустыми глазами и ножами, выточенными из ржавых обломков. Он помнил тошнотворный привкус крови во рту, вонь переулочной грязи и уверенность в том, что никто его не спасёт. — Я остался один в чужой стране. Я... я должен был выжить. Это был мой единственный путь. Лари не смотрел на девушку, когда говорил. Его взгляд блуждал по ветвям деревьев впереди, где солнечный свет просачивался косыми лучами сквозь трещины в кронах. Голос парня был тихим, почти задумчивым, как будто он вспоминал чью-то чужую жизнь, а не свою. — Сначала я старался держаться. Спал, где мог — в переулках, под сломанными телегами и заплесневелыми навесами. Ждал, у задних дверей харчевен, надеясь на объедки, но даже там я был не единственным голодным ртом. Другие бродяги не очень-то благосклонно ко мне относились, и те, кто постарше и позлее, прогоняли меня с кулаками или даже ножами. Он издал короткий, задыхающийся смешок. — Когда меня уже начало тошнить от голода, я начал думать, что так и умру. Потом решил украсть. Фрукты, хлеб — всё, что мог схватить с прилавков на рынке. У меня это плохо получалось — руки тряслись, и я был слишком медлительным. Однажды меня поймал торговец. Чуть не вывернул руку из сустава, но я вырвался и убежал. Бежал до тех пор, пока мог нормально дышать. Он на мгновение замолчал. — Той ночью я был так голоден, что начинала кружиться голова. Я набрёл на дом в более богатом квартале. Хозяев не было, а обереги на воротах и двери были старыми и небрежными. Я долго стоял там. Но в конце концов решился. Распутал чары и вошёл внутрь. В кладовой был хлеб. Сыр. Курага. Я ел, пока не заболел живот. Взял одеяло. Потом ушёл ещё до утра. Он выдохнул, опустив плечи. — Потом появились другие дома — побогаче. И другие замки — посерьёзнее. И жить стало легче. Я никогда не брал золото или драгоценности — только необходимое, чтобы выжить. Но однажды ночью я слишком расслабился. Там был патруль. Они увидели, как я вылезаю из окна, и погнались за мной. Его челюсти слегка сжались. — Они потащили меня в тюрьму, засунули в камеру. Я никогда в жизни не был так напуган. Они допрашивали меня. Хотели узнать, как я обошёл надёжную защиту. Я рассказал им всё. Был слишком глупый, чтобы солгать и что-нибудь напридумывать. Лари покачал головой. — На следующую ночь пришёл страж. Ничего не сказал. Просто открыл мою камеру и вывел в город. Я думал, что меня ведут на виселицу. Он улыбнулся. — Но вместо этого мы пришли в харчевню Карима. В одном из кабинетов нас ждал мужчина. Лощёный и аристократичный. Но его глаза были такими, будто он способен вскрыть тебя на живую, чтобы просто посмотреть, как ты устроен. Лари поёжился при воспоминании об этом взгляде. — Он дал мне головоломку с плетением похожим на охранные чары, а когда я их распутал, потребовал объяснить, как я это сделал. Все детали. Он выслушал, покивал, затем сказал, что у меня есть дар, и такие способности стоят недёшево. Сказал, что он из Гильдии, и им нужны такие люди, как я. Перед тем как продолжить, Лари наконец посмотрел на девушку. — Он сказал, что, если я не хочу гнить в канаве, я присоединюсь к ним. Гильдия даст мне еду. Крышу. Защиту. А взамен я буду работать на них. Никаких вопросов. Никаких отказов. У меня не было возможности сказать: «Нет». — То есть, они сделали тебя своим рабом? — нахмурившись спросила Марин. — Нет, — ответил. — Любой может покинуть Гильдию, как только отработает доброту, которую ему оказали. В моём случае эта доброта составляла ещё пятнадцать лет верной службы. Затем я смог бы уйти. Но теперь это не имеет значения. Как только я закончу сделку с ассасином — я буду свободен. Зарвин сказал, что Орден позаботится о том, чтобы меня, не искали. — И ты в это веришь? — со скепсисом спросила Марин. — А у него нет выбора. Оба обернулись на голос Зарвина, раздавшийся за их спинами. — Орден, — Зарвин тонко улыбнулся девушке, — всегда выполняет свои обещания. Особенно те, которые скреплены клятвами. Вот почему это честная сделка. Он выполняет задание и исчезает. Для Гильдии, он уже мёртв. А мёртвые, как мы знаем, ничего не должны. Он помолчал, затем добавил: — Хочешь знать моё мнение? Если ты действительно тот непревзойденный вор, как о тебе говорят, Гильдия никогда бы не отпустила тебя. Нашли бы способ удержать. Ещё больше долгов. Ещё больше рычагов. Это то, в чём они хороши. — Но как вы вообще можете это сделать? Разве Гильдия не связывает своих членов клятвами? — спросила Марин. — Нет, — Лари покачал головой. — Обычно нет. — Почему? — Потому что жизнь непредсказуема. Магия не понимает оправданий. Она не ждёт объяснений. Иногда что-то случается. Ты вынужден выбирать между приказами и выживанием. Не всякое «предательство», действительно им является. Клятва может убить тебя по неправильной причине. Лари взглянул на девушку. — Есть и другие способы держать тебя в повиновении. Страх. Долг. Секреты. Ты удивишься, чем можно заковать кого-то, без капли крови или единого заклинания. Но теперь у меня есть шанс исчезнуть. Стать кем-то другим. — И чем собираешься заняться? Поселишься где-нибудь в уютном домике? Женишься, заведёшь пару большеглазых детишек? — с усмешкой спросил Зарвин. — Старые привычки не так-то легко похоронить, знаешь ли. Лари слегка пожал плечами и перешагнул через ветку. — Я пока не знаю, что буду делать, — честно признался он после паузы. — Но я знаю одно, что не вернусь к той жизни. Воровать, лгать, оглядываться каждый раз, когда меняется ветер — ненавижу всё это. Всегда ненавидел. Ты выживаешь, да — но и не живешь. Он медленно вздохнул, наслаждаясь густым запахом леса. — А что касается брака, — с тихим смешком добавил Лари. — Я бы не возражал. Всегда хотел семью. Или хотя бы кого-то, кто не исчезнет с рассветом, и к кому можно вернуться домой. Зарвин посмотрел на него, и ухмылка ассасина стала ещё язвительнее. — Трогательно, — сказал он. — Благородная мечта. Только будь осторожен, выбирая себе спутницу. Будет обидно, если она окажется кем-то совсем другим. Женщины бывают полны сюрпризов. Лари с трудом поборол желание утомлённо застонать. Было очевидно, что Зарвин имеет в виду. Ещё один не слишком изящный кивок в сторону Марин, завуалированный расспросами о будущем. Он не ответил. Что он мог сказать, чтобы Зарвин действительно понял? Да, она что-то скрывала. Он не был слепым. Но она не была опасна — не так, как считал ассасин. В её глазах не было злобы, только обречённая усталость и что-то вроде страха. Она не подходила на роль злодейки. Лари видел достаточно масок в своей жизни, чтобы знать, когда кто-то не скрывает собственное лицо. Так что пусть Зарвин ухмыляется и сеет сомнения. Пусть и дальше, как ворон, сидящий на балке виселицы, каркает свои предупреждения. Ему плевать. Да, он заботился о Марин. Возможно, больше, чем следовало. Но он ничего не мог с собой поделать. Что-то в ней тянуло за собой ту часть его, которая хотела защищать не только себя. Девушка виделась Лари хрупким пламенем свечи, решительно мерцающим, несмотря на сильный ветер. И он старался закрыть этот маленький огонёк ладонями, чтобы не дать ему угаснуть. «Она прекрасна», — пришла непрошенная мысль. Он знал, что лучше не зацикливаться на этом. Путь, по которому они шли, был случайностью, а не судьбой. Это было временно. Всё это. Странное, напряжённое путешествие, рождённое необходимостью и секретами. Когда задача будет выполнена, когда ассасин получит то, за чем пришёл, они расстанутся. Она исчезнет в жаре и ветрах своей родины, а он — в любом уголке мира, который пообещает свободу. Их пути никогда больше не пересекутся. Было бы глупо — нет, безрассудно — размывать границы сейчас. Какое бы, нарастающее в его груди, тепло он ни чувствовал, всё должно было оставаться таким, как есть — обычное человеческое беспокойство. Друг, помогающий на опасном пути. Но ничего из того, чего не должно быть между случайными подельниками. К тому же Марин и сама не проявляла к нему никакого особого интереса. Она говорила с ним, да, иногда даже улыбалась — но в ней была дистанция, отчужденность, как дверь, лишь слегка приоткрытая, но не приглашающая. Её глаза чаще скользили по нему, как по дереву у дороги, лишь замечая его присутствие. Поэтому он просто пойдёт рядом с ней. Присмотрит за ней. Предложит чай, когда она будет выглядеть слишком бледной, поддержит её, когда она споткнётся, одолжит ей одеяло, если ночь станет холодной. И когда придёт время, он попрощается с улыбкой и не оглянется. Даже если часть его этого захочет. — Стойте, — Лари настолько погрузился в свои мысли, что вздрогнул от неожиданности, когда Зарвин схватил его за плечо. — Там дальше кто-то есть.