Глава двадцать седьмая, в которой Марин заключает сделку

Утро Маринриэль началось очень рано. Рассвет едва успел коснуться горизонта, как прыткий солнечный луч уже нашёл узкую щель между шторами, проскользнул в комнату и защекотал её нос, пробуждая ото сна. Девушка повернулась на другой бок, натянула на голову одеяло и попыталась вернуться в уютный мир грёз. Но так и не сумев снова заснуть, она какое-то время просто лежала, слушая шелест листьев и редкое щебетание ранней пташки за окном. А потом встала и, быстро приведя себя в порядок, вышла из комнаты. Коридоры монастыря в этот час были темны и пустынны, наполнены лишь слабым мерцанием магических ламп, разгоравшихся чуть сильнее, когда Маринриэль проходила мимо. Спустившись по лестнице, она вышла во внутренний двор, ещё утопающий в синеватом полумраке, пересекла сад и вошла в Храм Света. Перед ней раскинулся широкий беломраморный зал, увенчанный высоким сферическим куполом с круглым центральным отверстием, сквозь которое в святилище лился мягкий утренний свет. Падая вниз, лучи тут же попадали в ловушку созвездия многочисленных зеркал, подвешенных в воздухе под разными углами. Они танцевали среди полированных серебряных поверхностей, рассеиваясь сотнями сверкающих нитей и снова собирались, чтобы золотым каскадом хлынуть вниз, наполняя огромную хрустальную чашу, расположенную в сердце храма. Словно превратившись в жидкость, свет переливался через её края и растекался по алтарю, играя с несметными блестящими дарами. А после, струился дальше, «зажигая» янтарные руны древних постулатов, инкрустированные в пол. Девушка медленно подошла к чаше и достала из маленького мешочка, висевшего на поясе, осколок ярко-синего стекла. Она делала это каждое утро, в течение многих лет: приходила к алтарю, вставала на колени, клала своё маленькое подношение и шептала молитву. Всегда одну и ту же — с просьбой о помощи. Хотя жрицы думали, что она молится о возможности стать одной из помазанных Дочерей Света и вступить в их ряды. Когда Маринриэль — слишком юная, чтобы понимать суть вещей — попала в храм, она тоже думала, что будет посвящена. Однако в день её прибытия Верховная заглянула девочке в глаза и что-то похожее на брезгливую жалость промелькнуло на её древнем лице. — Твоя кровь осквернена, — сказала она. — Ты не сможешь пойти по пути Света, но, пока корона не выберет тебе мужа, останешься здесь как гостья. Это было тактичное определение для фактически тюремного заключения. Позор семьи уже лишил её статуса, дома и, возможно, будущего. Теперь и храм — её последняя надежда на свободу — закрыл перед ней свои двери. — Ты должна быть благодарна за то, что священное сестринство вообще согласилось дать тебе убежище, — добавила Верховная, — учитывая преступление твоего рода. Но Маринриэль не верила в эти обвинения. Её родители не были предателями. Они не плели заговора против короны и верно служили государству. Поэтому она стала молиться Свету — покровителю всех эльфов не зависимо от чистоты крови. Не о милосердии, не о прощении, а о справедливости. И о муже, достаточно сильном и честном, чтобы помочь ей раскрыть правду, погребённую под придворной ложью и наветами. С тех пор прошло почти восемь лет, а такой мужчина вс; не находился. Никакой не находился. Возможно, двор решил, что она — без прочих скандал для любого знатного Дома — слишком неудобна для замужества. Поэтому король предпочёл о ней забыть и оставить там, где она и была — ни свободной, ни по настоящему осуждённой, подобием призрака, привязанного к священной земле. Жизнь Маринриэль свелась к рутине: помощи жрицам, уходе за садом, переписывании древних текстов в тихом уголке библиотеки. Там она и нашла затёртые тома, которые пусть и не были настоящими учебниками, но помогли ей лучше понять собственную магию, рожденную той самой грязной кровью. Иллюзия — наследие презренных джиннов. Никто уже не помнил, почему эльфы возненавидели их. Тем не менее вражда, вплетённая в сущность и законы, пережила и века, и самих джиннов. По иронии судьбы проклятая сила текла в жилах представителей одного из древнейших эльфийских домов. Из поколения в поколение передаваясь одной из дочерей, делая её одновременно презираемой и достойной. И всё же, когда прозвучало обвинение в измене, старые предрассудки вспыхнули, превращая клевету в доказательство. — Госпожа, вот Вы где! — взволнованный голос Лиарин нарушил тишину храма. Маринриэль, удивлённая тем, что подруга внезапно вспомнила приличия, обернулась и посмотрела на приближающуюся к ней девушку. По правде говоря, Лиарин была бедной дальней родственницей отца, проживающей в их доме в качестве компаньонки юной госпожи. Но после ареста родителей, королевским указом, её великодушно оставили при опальной наследнице как камеристку. К сожалению, а может быть к счастью, годы, проведённые в храме, разрушили все иллюзии этой привилегии. И Маринриэль научилась сама стирать свою одежду, убирать комнату, даже готовить, в то время как Лиарин стала скорее другом, чем служанкой. — Что случилось? — спросила Маринриэль, вставая с колен. — Верховная просит Вас явиться в её кабинет. Немедленно, не тратя времени на наряды и украшения, — выпалила Лиарин, пытаясь отдышаться. Её грудь тяжело вздымалась, волосы были растрёпаны, а лёгкий румянец, проступивший на щеках, говорил о том, что бежала она не ближе, чем от западного крыла. Маринриэль машинально посмотрела вниз на своё простое одеяние послушницы. Назвать нарядами тот гардероб, которым она сейчас обладала не поворачивался язык. Украшения и вовсе отсутствовали, за исключением нитки янтарный бус, большая часть которых давно покоилась на алтаре храма, как ежедневное подношение Свету. — Вы ведь понимаете, что это значит? — глаза Лиарин светились надеждой. — Наверняка прибыл посланник короля. О, я знала, что Ваши молитвы будут услышаны! Хвала Свету, госпожа, мы вернёмся в общество. Идите, идите скорее. Не заставляйте себя ждать! — голос девушки звучал слишком громко, а энтузиазм был настолько велик, что в притихшем храме казался почти возмутительным. Маринриэль бросила на неё укоризненный взгляд, но всё же улыбнулась, заразившись безудержной радостью подруги, хотя внутри поднималась смутная тревога. Годами она молилась об этом моменте, но теперь, когда он, возможно, наступил, её сердце забилось сильнее от беспокойства. — Лиарин, — тихо сказала она, — это может быть не то, о чём ты думаешь. Но подруга уже подхватила её под локоть и уверенно направляла к воротам храма. — А что тогда? Чего ещё Верховная может хотеть в такой час? Моя госпожа, вот увидите. Король наконец-то решил позаботиться о Вашем будущем. Вместе — под неумолкающий щебет Лиарин — они прошли через сад, но когда добрались до коридора, ведущего к кабинету, Маринриэль продолжила путь одна. С каждым мгновением в ней росло тревожное предчувствие, что она движется к чему-то неожиданному и необратимому. Поэтому постепенно её шаг замедлился, и девушка с опаской приблизилась к тяжёлой двери. Остановившись, она глубоко вдохнула, ладонями разгладила невидимые складки на юбке и, расправив плечи, постаралась напустить на себя спокойный и непринуждённый вид. Костяшки её пальцев коснулись полированного дерева и трижды ударили по поверхности. — Войдите, — раздался изнутри незнакомый мужской голос. Девушка толкнула дверь и, проскользнув в образовавшуюся щель, тихонько прикрыла её за собой. Верховной в кабинете не оказалось. За широким дубовым столом сидел господин, которого она никогда раньше не видела. Седые волосы мужчины были аккуратно уложены. Лицо, изрезанное морщинами, выглядело скорее мудрым, чем старым. Взгляд бледных, почти светящихся глаз оставался спокойным. А осанка не оставляла сомнений в том, что он уже много лет наделён определённой властью. Взгляд Маринриэль опустился ниже и, на какое-то мгновение, ей показалось, что пол под её ногами пошатнулся. На рукаве сюртука мужчины, вышитый тонкой золотой нитью, поблёскивал символ скрытого солнца. Она знала этот знак. Каждый житель королевства знал его, хотя мало кто видел так близко. Затмение — эмблема хранителей тайн, умеющих скрывать истинные намерения за изящными словами, и исполнителей монаршей воли, никогда не произносимой вслух. Они подчинялись непосредственно королю. И где бы не появлялись, чья-то жизнь неизбежно разрушалась. Девушка почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а внутри неё всё похолодело. Он точно был послан не для того, чтобы сообщить о благословении её предполагаемого брака или возвращении в свет. На мгновение ею овладела ужасающая мысль: «Он пришёл завершить начатое». — Леди Маринриэль, Вам нездоровится? Вы очень бледны, — в тоне мужчины не было ни толики участия. — Что? — практически беззвучно спросила девушка, и взглянула ему в лицо. — О, прошу прощения, кажется, я Вас несколько напугал, — сказал он без тени сожаления. — Но уверяю, я здесь лишь для того, чтобы поприветствовать Вас от имени короны и передать небольшое сообщение. — Милорд, — спохватившись, произнесла Маринриэль дрожащим голосом, и присела в неловком книксене. — Давайте обойдёмся без лишних политесов. Вы можете называть меня просто — посланник. Девушка неуверенно кивнула. — Вы долго прожили под сводами Храма, — начал мужчина, оценивающе изучая её лицо. — Король знает о Вашем послушании, Вашей сдержанности и Вашей преданности Свету. Многие на Вашем месте ожесточились бы. Но Вы — нет. Это достойно восхищения. Возможно, короне пора воздать должное за Ваше терпение. С Вами однажды поступили несправедливо, не по Вашей вине конечно же. И хотя Ваш род был опозорен, Король не забывает службу, когда-то оказанную Вашими предками. — Значит… Король прощает меня? — на мгновение в груди Маринриэль вспыхнула яркая, безрассудная надежда. — Прощение — дар Света. Но искупление нужно заслужить. Девушка тяжело сглотнула, понимая, что какие бы слова этот господин ни был послан передать, это будет испытание, а возможно и ловушка, замаскированная под доброту. — Есть способ, с помощью которого Вы сможете доказать свою преданность и тем самым заслужить благосклонность. Король готов вернуть Вам часть семейного состояния, в качестве приданого, и даровать право выбрать достойную партию, среди отпрысков трёх приближённых Домов. Но поймите, леди, корона не может действовать только на основе симпатий. Она требует ответной услуги, — мужчина холодно улыбнулся и замолчал, внимательно наблюдая за её реакцией. — Какой услуги? — Маринриэль попыталась изобразить заинтересованность, хотя внутренне ей хотелось убежать и где-нибудь спрятаться. — Речь пойдёт об одном преступнике. Воре, если быть точным. — Воре? — удивлённо воскликнула Маринриэль. — Более того, его имя Эларион Мейталас, — голос посланника стал жёстче. — Сын предателей, состоявших в сговоре с Вашими родителями. Впрочем, никого из нас не удивило, что такое семя принесло гнилые плоды. Он бежал в Лисару, и теперь промышляет грабежом, наверняка не чурается убийств, когда это необходимо. Он позорит всю эльфийскую расу и насмехается над Светом, что течёт в его крови. Глаза девушки шокировано распахнулись, и несколько мгновений она пыталась осознать услышанное. Мейталас были единственным Пресветлым Домом, участвовавшим в заговоре. Единственной, среди возвышенных, семьёй, павшей так низко. Весть об их вероломстве лесным пожаром пронеслась по двору, перед тем, как и её собственная фамилия была поглощена тем же огнём. Маринриэль знала, что в семье Мейталас тоже был единственный наследник. Мальчик. Годами она думала о нём, как об отражении самой себя. Ещё один сирота. Ещё одна душа, заточённая за какими-нибудь священными стенами в ожидании королевской милости. Она представляла его связанным теми же невидимыми цепями бесчестия и, как и она, безропотно служащим Свету. Но теперь, услышав презрительный тон посланника, она поняла, как ошибалась. Он не ждал и не искал искупления. Каким-то образом Эларион избежал клетки, которая так долго держала её в плену. И что он сделал со своей свободой? Отрёкся от своего имени, своего наследия и выбрал путь мерзости и беззакония. «Поистине гнилое семя», подумала она. Вот только… — Простите, но какое отношение это имеет ко мне? — Король считает, что подобное поведение не может оставаться безнаказанным. Приговор уже вынесен — преступника требуется покарать. Если Вам это удастся, Вы не только очистите память о своей семье, но и докажете свою верность королевству. — Вы просите меня убить его? — неверяще спросила Маринриэль. — Я прошу Вас служить правосудию. — Я не убийца, — прошептала девушка. — Нет, — тихо ответил он. — И я не прошу Вас таковой становиться. Избранный короной не убивает, он лишь исполняет волю Света. — А если я откажусь? — Тогда Вы останетесь той, кем являетесь — дочерью предателей, заточённой в этом храме до конца своих дней. Поймите, леди, я хочу дать Вам возможность вернуть фамильную честь и собственную жизнь. Но Свет испытывает тех, к кому он благосклонен. Он спрашивает, осмелитесь ли Вы подняться наверх или предпочтёте барахтаться на дне. Подумайте, чего Вы действительно хотите после всех этих лет ожидания? — Но ведь я не наёмник. Я не обучена подобному, — Маринриэль захлестнуло отчаяние. — Не переживайте. Вы получите инструкции, где найти вора и как к нему подобраться. Корона не оставил Вас без поддержки. Свет не оставит Вас. Девушка на мгновение прикрыла глаза, и в этой короткой темноте под веками непрошено возникли образы: лица родителей, стоявших во дворе в день появления стражей, безразличный голос, зачитывающий приговор, стук закрывающихся храмовых ворот, превративших её юность в восемь лет молитв на коленях перед алтарём. А теперь эта задача, — трудная и грязная, — но внезапно предстающая в ином свете. Не просто королевский приказ, а дверь, приоткрывшаяся в мир, в который Маринриэль не могла попасть долгие годы. И, если она сделает шаг вперёд, то сможет вернуться к отнятой у неё жизни. Но если останется — дверь захлопнется, а замок закроется навсегда. Второго шанса не будет. Другой посланник не появится на пороге храма с более выгодным предложением. С мучительной ясностью Маринриэль осознала, что отказ станет отречением. После, она проживёт взаперти долгие годы, пока время не возьмёт своё, или, возможно, внезапно умрёт, поражённая какой-нибудь тяжёлой неизвестной болезнью. В любом случае, возможность задавать вопросы, докапываться, обвинять и воздавать по заслугам будет погребена вместе с ней. Она содрогалась при мысли о необходимости отнять чью-то жизнь. Но стоит ли жизнь преступника дороже, чем жизнь дворянина и честь целой семьи. Если король считает, что деяния Элариона Мейталаса заслуживают высшей меры наказания, более того объявляет юношу пятном на чести целого народа, то и она должна принять суровость этого решения и использовать его для достижения более благородной цели. В конце концов она не будет считаться убийцей в отвратительном смысле этого слова. Она станет лезвием, выкованным, чтобы рассечь путы, душащие репутацию её семьи. Если это предложение — ответ на молитвы, возносимые годами, то она примет его с достоинством, которому её научила мать, и стойкостью, которую пытался привить ей отец. Она примет это испытание, как и подобает дочери благородного Дома. Она будет действовать смело и с честью, станет орудием правосудия и вернёт себе вс;, что принадлежало ей по праву рождения. Открыв глаза, Маринриэль встретилась взглядом с посланником. Она не успела сказать ни слова, но по торжеству, мелькнувшему на лице мужчины, поняла, что он уже знает её ответ.