Глава 3. Провал

      Лавка пахла засохшими травами и терпким чаем — Шин, в попытке прогнать сон, насыпала унцию заварки. Сквозь щели окон струился лунный свет, подсвечивая пыль в воздухе. С улицы доносились звуки: то топот сапог по брусчатке, то зычные крики стражей, то редкие вопли и плач.       Шин сидела на полу, прислонившись спиной к мешкам с мятой, и крепко сжимала чашку сестры. Рядом лежал туесок, сшитый из клетчатого покрывала. В него она завернула лепёшку, нитки с иголкой, огниво, деньги и старый платок Цзюань, которым можно было скрыть волосы.       Метка не исчезла.       По городу сновали стражи и насильно сдирали с людей рубахи, проверяя кожу. Орал глашатай, требуя от ключа самолично явиться к Башне, а позже объявлял награду за информацию о герое.       Тошно… Отмеченный должен был сражаться с заразой. И тонкая, словно тростинка, Шин не годилась в герои. Она умела разве что ящики таскать и удирать быстро. Только вот глубоко — очень глубоко внутри — этот статус тешил. Дети иногда, несмотря на ругань взрослых, кричали во время игр:       «Я герой! Я завоюю Башню, свергну Доуму и стану королём!»       — Я герой…       В ней не было нужной смелости. Тело трясло от страха.       Она помнила, как, будучи пятилеткой, впервые столкнулась с заразой вблизи. Тогда случилась волна — из-за травмы герой не ходил в Башню, и из неё полезли существа, похожие на месиво из гниющего мяса. Ни люди, ни звери… Смесь плоти, перемолотая ножом и собранная назад. Заразы хрипели и тряслись, издавая булькающие звуки. Из стыков плоти сочилась гнойная жижа.       Шин пряталась под телегой. Вжималась в землю, накрыв голову руками, и отчётливо помнила огромную клыкастую пасть, разверзшуюся над стражником. И поток его крови, что смешался со слизью. Комки плоти шлёпнулись на землю.       Заразе её укрытие было на один зуб.       И пока Шин зажимала рот, не в состоянии дышать — всё провоняло заразой и смертью, — стражи забивали монстров копьями и огнём.       Ей ли идти в Башню, откуда лезет подобное…       Первое утро после появления метки прошло в головокружении. Шин проснулась рано, взмокшая от липкой тревоги. Кожа на лбу пульсировала. Она долго сидела в рассветном сумраке, глядя в стену.       Как человек получал метку? Можно ли от неё отказаться? В сводке интерфейса не нашлось ответов. Не было описаний первых уровней башни или имён отмеченных Доумы. Даже о казни прошлого героя — ни слова.       Умывшись холодной водой, Шин прикрыла лоб повязкой и вышла из дома. Стоило чаче смениться каменной дорожкой, появился патруль: стражи сдирали одежду с бродяги посреди улицы. Один держал факел, второй разрывал рубаху, пока прохожие молчаливо обходили их стороной, сгибались в поклонах и отводили взгляды.       Шин отпрянула, прячась в проулке. Сердце билось так, будто вот-вот лопнет. Она не помнила, как вернулась назад. И два дня провела взаперти, стараясь найти выход.       Его не было.       Мать уходила с рассветом, возвращалась поздно. Отец пил. Никто из них не заметил, что Шин заперлась в кладовке. Ей повезло — зерновая настойка закончилась, но тех денег, что она швырнула на стол, хватило, чтобы отец на время забыл о её существовании. Глаза горели от напряжения. Шин читала всё подряд: о новых уровнях, о праздниках, о застарелой войне между полисами драконов и некромантов. О героях — знаменитых и забытых. Взгляд цеплялся за трагедии: рухнула Башня, все погибли; зараза съела землю; страна исчезла за мгновение, не оставив после себя ничего. Неужели это — её будущее?       На третий день деревянные стены сжались, дышать стало труднее. Она сидела у окна и видела, как по улице, обходя мусор и лужи, проходили соседи. Изредка пробегали чумазые дети.       А её пожирал страх, раздувшийся до размеров необъятной тени Башни.       Шин не хотела быть героем. Не хотела сталкиваться с подобной опасностью.       Решение вызрело к вечеру третьего дня. Она собрала самое нужное, дождалась, пока отец уснёт. И выбралась из коморки.       Мать сидела за столом, разбирая дырявые лохмотья, которые принесла в мешке из дома торговцев Янь. Под ногами Шин натужно скрипнула половица.       — Больно часто ты шляешься по ночам, дурёха… Не понесёшь? — произнесла мать, не обернувшись. — Я покрывать твои гульки, если отец заметит, не стану.       Её фигура была сгорбленной, вялой. Смольная свечка чадила, освещая измученное, морщинистое лицо. Тощее тело прикрывало домашнее, изодранное и не раз залатанное платье. Только волосы оставались тёмными, жёсткими — мама чернила их зельем, пряча седину.       Ни почтения, ни страха Шин не испытывала, но всё же… Матушка старалась, как могла. Хотелось её обнять, вдохнуть родной запах, пожаловаться, услышать о том, что всё будет хорошо…       Шин сжала губы, не в состоянии вымолвить ни слова. Под ногами скрипнула половица. С трудом отвернувшись, она обулась, не глядя на мать, и тихо вышла, закрыв за собой дверь.       Трудно было прокрасться по знакомому маршруту, избегая стражи. Повезло, что аптека находилась на краю бедного района — фонарей было мало.       И теперь она пряталась, сидя в углу лавки среди засохших трав, готовая сбежать при малейшем шуме.       Ключ вошел в замок с щелчком, но не провернулся — Шин за собой не закрыла. Аккуратно склонившись вбок, она выглянула из-за шкафа и проследила за скрипнувшей дверью.       — Маленькая?.. — неуверенно позвала сестра. Её веки припухли от недосыпа. В руках она держала корзинку с шелковицей. Значит, близняшки Хэй вернулись с очередной вылазки в лес… Если не будет повторного цветения, то это последняя партия ягод в этом году. Шин поднялась, и Цзюань обернулась на шорох. — Где ты была? Почему не предупредила?! Дурная, я же переживаю!       — Не кричи, — испуганно шикнула Шин, забрав у сестры корзинку. С заминкой спросила: — Как торговля?       — Какая торговля? — возмущённо шепнула Цзюань, обхватила ладошками щёки Шин. Повертела её голову из стороны в сторону, разглядывая в отблесках лунного света. — Скажи лучше, что цела. Сильно досталось? Почему в повязке?       Шин перехватила мозолистую руку, не дав сорвать со лба ткань. Сделала, не подумав. Только объяснения не шли с языка.       Поэтому, дрожащими пальцами, сдвинула повязку сама.       Цзюань нахмурилась. Погладила метку большим пальцем.       — Это чем он тебя так?       И как ей сказать? Как сказать, что Шин осталось не больше года, а если больше, то придётся расстаться навсегда? Сказать, что Цзюань останется одна в услужении старика, с угрозой попасть под руку отца? С матерью, которая, не ровен час, окажется забитой так, что мази не помогут?       — Метка башни… — едва шепнула Шин.       — Что? — мягкие, сухие пальцы Цзюань замерли на коже лба. Рваный выдох, и её лицо побледнело до серого, зольного оттенка. — Нет… Подожди… Это… Я не видела её после вечного сна. Или видела… — Цзюань забормотала, отняла руки.       И резко стиснула плечи Шин, будто боялась, что та исчезнет. Дёрнула к себе, крепко обняв. Корзинка выпала из рук, шелковица разлетелась по пыльному полу, но на неё никто не обратил внимания.       — Что же делать… Что…       Стало теплее. И только сейчас Шин поняла, насколько сдавливало грудь от страха и болезненной тоски. Насколько онемело всё внутри.       — Я не знала, как сказать, — голос Шин сорвался на хрип. — После вечного сна не заметила, и только дома… А утром увидела стражу. Они срывали одежду с прохожих. Я пряталась, читала все доступные новости. Искала хоть что-то, хоть одну историю, где ключ отказался бы от метки. Или не был казнен в течение года. Но всё, что нашла, касалось других стран. У нас — только новости о смерти. Я не хочу умирать…       — И не должна! Ты всё ещё ребёнок, — возмущённо шикнула ей в волосы Цзюань. Но бравада быстро пропала. — Только кого это волнует…       — Я сбегу, — Шин сглотнула. — Через лаз. Отправлюсь в соседний полис. А там к тракту Зеленого моря. Дальше… К крылатым или к драконам. Найду кого-то из героев. Кого-то, что сможет снять метку. Я знаю, это звучит глупо, но так у меня хотя бы будет шанс…       Сестра сжала руки крепче.       — Родная моя… Смелая… — выдавила Цзюань. И отступила назад, Потерла лицо краем рукава. — Правильно. Нужно спешить, стража не успокоится. У меня есть зелья, мази, десяток серебряных. Плащ тёплый. Возьмешь сумку свою из-под грибов. Добавлю дурманника, чтобы могла продать по возможности. Или лучше чай. Дурманник в стекле разобьется.       Шин всхлипнула и кивнула. Мир размывался: лавка, ночной свет, запахи.       Сестра, пнув корзину, заметалась по лавке, втаптывая ягоды в пол: вытащила монеты, спрятанные под половицей, и убрала их в кошель. Бросилась к ящикам с настойками: от лихорадки, гноя, воспаления, от крови. Когда брала успокаивающую пастилку, случайно задела туесок, забытый Шин. Подняла его, поставила на прилавок к прочим вещам, развернула, осмотрела и вздрогнула, судорожно всхлипнув.       Шин же присела, став собирать уцелевшие ягоды шелковицы.       Когда сумка была собрана, сестра взвесила её и протянула Шин.       — Брось, — отобрала она корзинку. — Будь осторожна, ладно?       Шин подошла, обняла её так, как в детстве: щекой к плечу. Глубоко вдохнула знакомый запах — травы, мази, немного дыма. И отдалённо — окрашенной ткани, — та нотка, что напоминала о разрушенной детской мечте сестры.       — Я буду скучать, — прошептала Шин. Голос дрожал. Не хотелось отпускать, не хотелось уходить.       — Да будет благосклонна к тебе система…       На улице шелестнул ветер, ударившись в бумагу окна. Это место служило ей приютом. Из всех вариантов, к кому она могла пойти, рядом с Цзюань больше всего ощущался дом.       Шин взяла сумку, медленно закинула её за плечо. Не хотелось запоминать сестру такой, но уставшее лицо засело под веками.       Шин поспешно отвернулась — чем дольше они стояли рядом, тем сильнее хотелось остаться. Поэтому, глубоко вдохнув, она выбежала из лавки прочь, запрещая себе оборачиваться.       Город светился. Факелы пылали на каждом углу. Свет рвал ночь на лоскуты. Шин кралась, прячась за поворотами, вжимаясь в стены. Камни мостовой не давали опоры — ноги подкашивались, будто земля становилась зыбкой. Сумка отягощала плечи и спину.       Из глубины города доносились грубые, рваные крики. Звон металла, лязг засовов, ругань. Кто-то спорил, кто-то молил. Плакал ребёнок. И шаги стражников методично разлетались по улицам. Они вламывались в дома, врывались, искали.       Доума напугала Шин в разы сильнее, чем ночной лес, где в свете луны не было видно ничего.       Рубашка прилипла к спине, вымокнув от пота. Пальцы вцепились в лямку сумки. Каждый шаг отзывался эхом внутри.       Знакомые лачуги встретили тишиной. Здесь не горели фонари или свечи. Даже факелы обошли трущобы стороной. В окнах, занавешенных тряпками, было темно. Люди спали.       Шин выдохнула: стражи здесь нет. Ей удалось, не попалась…       Когда она добралась до стены, отделявшей город от поля, ноги подогнулись. Присев в проулке, ощутила, как холод липкой земли проникает сквозь одежду. Пара метров, и всё, что она знала, останется за спиной. Сестра. Мать. Даже отец и этот гнилой, душный полис — всё, что было привычным.       Впереди свобода. Поля безбрежного простора, тракты и трактиры. Реки и озёра, где плещется живая рыба. Леса, наполненные зверьём, которых не съедает зараза. И грибы! Шин мечтала попробовать грибы, из которых готовили похлёбки и другие блюда. Ей так надоело собирать дурманник, заполнивший всю округу на десятки дней пути… Хотелось увидеть высоченные ажурные Башни, не похожие на ту, что осталась позади. Города, выстроенные из чудес, добытых на волшебных уровнях, и живых Героев, о которых слагали легенды…       Шин сунула руку за пазуху, стиснув погнутую монетку, служившую ей талисманом.       «Денег точно не хватит, — с тоской поняла Шин. — Только выбора нет. Надеюсь, за стеной меня не убьют. Пустят-то хоть в другой полис без изменения статуса? Кто знает, как там относятся к чужим Отмеченным…»       Больше всего пугала неизвестность.       Время текло вязко. Цифры медленно сменялись в окне интерфейса. Шин слышала каждый звук: как лязгнуло оружие стража на стене, скрипнула дверь дома, к которому она прижалась, кто-то всхрапнул в следующей подворотне…       Ударили в тангу — глухой, раскатистый звук пересменки.       Она медленно встала. Колени дрожали.       — Сейчас… Давай, — шепнула себе. И побежала.       Воздух хлестнул по лицу, плащ хлопнул за спиной. От страха скрутило живот. Магия скрывала лаз в стене — никакой дыры, лишь идеальная кладка. Пальцы почти коснулись бесплотных камней — почти…       — Стоять!       Грубый окрик прозвучал близко. Резкий рывок назад. Плащ натянулся, тело завалилось навзничь. Правая ладонь врезалась в землю, кожа содралась. Боль обожгла локоть. Пальцы левой отпустили лямку сумки.       Её дёрнули вверх и без усилий отобрали вещи. Шин зло зашипела от досады. Ну кто бы сомневался, что за лазом будут следить? Какая же она дура.       — Простите, простите, я… Я за грибами… — она попыталась соврать, подгоняемая зашедшимся сердцем.       И дёрнулась, проверяя хватку чужих рук, но куда там: стражи легко сорвали плащ, продолжая её удерживать. С шипением вспыхнул факел, ослепив.       — Ай-я! Ты глянь, в повязке носится, — сказал до противного довольный, весёлый стражник. Из-за большого застарелого ожога на его лице Шин привиделся заражённый. Он дёрнул за косу, срывая со лба повязку. — За грибочками, значит? А это — обычная татуировка? На-а-ашлась, лгунишка. Я угадал! Вот Доума наградит…       Отчаяние обожгло, дыхание спёрло. Два шага до лаза, и за ним поле. Два шага… Целая пропасть, когда тебя окружила толпа. На глаза навернулись злые слёзы.       — Это шрам! Просто шрам! — Шин закричала, понимая, как фальшиво и нервно это звучит.       Их было много: один с фонарём, двое крепко удерживают Шин, не давая рыпнуться. Ещё один, с заросшим лицом, наклонился, осмотрел метку — и кивнул.       — Это она. Коэн, сбегай в централку, доложи. Остальные — к Башне.       — Есть… — откликнулся юный, чуть растерянный голос.       Шин смотрела с такой ненавистью, будто взглядом хотела выжечь им лица. На каждого довольного стражника, пытаясь их запомнить.       Дёргаться было бессмысленно.       Её потащили волоком, грубо, будто мешок с падалью. Ноги цеплялись за мусорные кучи трущоб, после за камни мощёной дороги. Плечи ныли от хватки, руки онемели, а плащ, накинутый на неё кем-то из стражей, волочился по земле.       Отчаяние разрасталось вместе с расстоянием, что отделяло её от свободы.       Узкие улочки наполнились перекличкой стражи, словно треском деревянных домов при пожарище. Чуть отстав, косматый стражник доложил приблизившемуся отряду:       — Нашли. Девчонка. Мелкая, из крысятника.       — Ва, Ираган, вот ты сволочь! Угощаешь за свой счёт!       — Обойдёшься.       Шин попыталась извернуться, крикнув:       — Отпустите! Вы ошиблись!       Смех, жёсткий и хриплый, разлетался по улицам, как стая заражённых птиц. Один из стражей, что тащил её, с ожогом в половину лица, тряхнул Шин, будто та была куклой. Сплюнул в сторону и хмыкнул:       — Башня всё покажет. Но врёшь ты отвратительно. И тощая. Сколько лет то? Десять? Или меньше?       — Телосложение не определяет героя, — с сомнением протянул Ираган. — Королева крылатых тоже ребенок. Вспомни статьи.       — Так то — чужая Башня. И сколько той королеве веков? Толку, что лицом ребёнок. Наша Башня проклята. Когда в последний раз её полезный ключ открывал? — шрамированный ослабил хватку, обернувшись к Ирагану. Шин сразу напряглась, готовая рвануть, но второй конвоир-бугай держал крепко.       — Надеюсь, вечный сон не явится к утру… Неправильно это — так часто умирать, — произнёс Ираган.       — Не говори, — буркнул бугай. — Я как «сон» слышу, у меня в животе лёд.       Шин нервно хохотнула. Шрамированный резко дёрнул её за плечо:       — Постарайся уж.       — Я не герой! — прошипела она, пнув стражника в голень. — Я не просила этого! Сами лезьте в Башню и подыхайте! И пусть из-за вас вечный сон явится!       Только вот им было всё равно и на ложь, и на сопротивление. Они протащили брыкающуюся Шин через богатый район с огромными особняками, выволокли за северную стену.       Башня возвышалась среди мёртвой пустоши, будто была её частью. Серый камень, на вид хрупкий, осыпающийся — коснись ладонью, и полетят крошки, — перетекал из-под ног в стены сооружения. Ни окон, ни бойниц, ни дверей, сплошная громадина, уходящая далеко за облака.       Шин впервые видела Башню так близко.       «Её не мог построить человек…»       У основания башни на земле — символ: круг, вписанный в треугольник, и внутри — изменяющиеся руны, что светились голубоватым, будто часть окна интерфейса.       От их вида у Шин закружилась голова.       Страж, что её волок, усмехнулся:       — Давай, ключик. Не подохни сразу.       Её согнули, легко разжали стиснутую ладонь, вдавив в мельтешащие руны. Лоб обожгло, голова закружилась сильнее. Руны, ускорившись, слились в световое кольцо, похожее на метку. И распались в отдельный символ.       Внутри плотной круглой паутины спрятался глаз, смотрящий сразу в три стороны: вперёд, назад и внутрь Шин. Знак вспыхнул — сначала мутно-синим, затем багрово-чёрным. Башня вздрогнула. Из недр донёсся гул.       Хрупкость осыпалась с камней, будто сон. Кладка потемнела, налилась влагой и мощью, зашевелилась. Башня взбухла наростами и замерла: вместо двери открылся рваный тёмный провал.       Шин вздёрнули за шкирку и со всей дури толкнули внутрь. Она пролетела тройку метров, оступилась, упала на колени. Следом закинули сумку.       Один из стражей с шумом втянул воздух, взволнованно прокричал:       — Удачи!       И провал медленно сросся, отрезая Шин от света.       Вспыхнуло системное окно.

«Соединение установлено.

Добро пожаловать на первый уровень Башни, Герой!»