Глава 5. Три сокровища Доумы

      Стены обрушились, утренний свет резанул по глазам. Камень, превратившись в песок, осыпался с шорохом. Пыль взвилась в воздух, окутав замкнутое пространство.       — …Открылся! — донеслись крики стражи.       Шин передёрнула плечами, прогоняя желание согнуться, опустить взгляд. Не ей нужно стыдиться лжи. Это стражникам стоило задуматься, сколько в их действиях хаоса, а сколько — защиты порядка.       Ощущение, что теперь её не оставят в покое, злило.       Прикрыв нос, Шин рванула к сумке и судорожно растянула горловину.       — Прячься, — шикнула фее. И закашлялась — горло царапнула грязь.       — Зачем? — повела крыльями итэн. — Я — дух. Состою из фатумы. Если не хочу, то никто меня не увидит.       И исчезла, чтобы тут же вспыхнуть в пыльной взвеси.       — Пожалуйста, не показывайся никому, — напряжённо шепнула Шин, затянув сумку. Пыль осела на коже, хрустела на зубах. — Это опасно.       Шум снаружи усилился. В пещеру, поскальзываясь на песке, вошли стражники. Они с треском зажгли факела, изгнав из крошечной пещеры полумрак. Большинство держали мечи и копья наголо.       Ираган дважды махнул рукой, и отряд разделился: часть двинулась по кругу, тыкая в статуи копьями, а часть рванула к Шин. Та, сжав губы, опустила взгляд, судорожно пытаясь сообразить, что делать дальше.       Раздался хруст — одну из статуй сломали. Итэн, будто став больше, взвилась вверх и крикнула:       — Проявите уважение к умершим!       Обломок, упавший на пол, открыл чёрное, с красноватой гущей, нутро: будто обнажилась живая рана.       Свечение феи стало ярче. Шин, испугавшись, что та выдаст себя, рявкнула:       — Не трогайте статуи!       Один из копейщиков замер, опущенное острие царапнуло пол.       — Камень волшебный! Разломаете — заразитесь!       Бугай грубо отобрал сумку, а шрамированный поднял Шин за локоть и потащил к выходу.       — Замолкни, крыса. Тебе на слово верить — последнее дело. Говорил же — плохо врешь. Родилась в помоях, вот и открыла сточную канаву. Бесполезная, — и добавил сквозь сжатые зубы: — Я из-за тебя три серебряных проиграл, дура.       Слова легким эхом разлетелись по пещере, поскольку удары стихли.       — Они что, живые? Это она их так…?       — За полтора часа управилась…       — Проверьте уровень! — пробасил командир, обрывая гомон. — Занг, чего замер? Тащите её к Доуме. Через задворки, не вздумай сквозь главные ворота вести.       Шин вывернулась, попытавшись затормозить Занга. Сапоги тонули в песке, цепляясь за него. Страх и бессилие липли к коже, как пыль к статуям, но злилась она сильнее, чем боялась. Плевать, что тащат — лишь бы фею не тронули. К счастью, её никто не заметил. Итэн повисла в воздухе, окружённая ореолом подсвеченной пыли. И вскоре осталась позади, скрывшись за каменной кладкой Башни.       Шин дёрнулась снова: не хотела оставлять бабочку среди стражи.       — Да прекрати юлить! Встань на ноги ровно! — рявкнул шрамированный.       — Вы мой плащ забыли! — зашипела в ответ, вскользь пнув его в голень. И Занг тряхнул так, что клацнули зубы.       Она бы вывернулась, побежала назад — почтение, сидевшее в подкорке, из-за злости словно метелкой смахнули, — только из пещеры вылетела фея, неуклюже вихляя в воздухе.       — Да кому он сдался, твой плащ, — стражник дёрнул так, что Шин повисла в его хватке, едва не упав.       — Прокажённые, — покачала головой итэн. — А если бы их могилу разворошили палками? И чего он тебя так тащит?! Нежное отношение к растениям — залог их здорового роста. Вежливое обращение к окружающим — залог чистых отношений. Неужели нельзя вежливее?       Под шелест крыльев духа и глухие шаги отряда Шин прошла через северные ворота. Она хмурилась, разглядывая конвой, дежурных, патрули, от цепкого внимания которых мутило. Стоило бежать раньше, когда проход Башни открылся. Но даже тогда ей не дали бы шанса, пронзив стрелами.       Шин ненавидела бессилие до ядовитой злобы, но знала — затаившись сейчас, она получит шанс выжить, а значит, и спастись. Поэтому, глубоко вдохнув, Шин подстроилась под шаги Занга, игнорируя боль в руке.       За время, проведенное на первом уровне, успело рассвести — сквозь поволоку облаков, похожую на треснувшее тесто, пробивались острые полосы света. Всюду сновали слуги, что отходили в сторону и кланялись при виде стражников. Проносили паланкины, ткань которых была дороже любой одежды трущобцев. Высокопоставленные торговцы открывали лавки.       Шин в заляпанной в трущобной грязи одежде, в мокрых сандалиях с налипшим песком казалась пойманной преступницей, которую вели на казнь.       Под красными балками ворот цзынькнули ветряные колокольчики, переливаясь на свету. У другого дома висели бумажные фонари. За высокими заборами шелестели сады: выверенные, приглаженные гармонией, с лотосами, прудами, обстриженными ветками сосен и каменными композициями.       Пахло влажной землёй, обожжённой глиной, дымом благовоний.       И Шин чётко ощутила, насколько въедливо впился в неё запах трущоб.       Они прошли мимо торговца, что выставил лавку у ворот и медленно, аккуратно создавал композицию из чайных баночек, перевязанных лентами. Шёлк и кедр, роза, жасмин, запечённые фрукты, белый, красный, зелёный… Все листья — высшего качества. Их нельзя было сравнивать с теми, что выставляла на продажу сестра. Таким чаем не глушат сводящий с ума голод — его пьют, перекатывая послевкусие на языке, наслаждаясь красотой течения времени.       Засмотревшись, Шин вздрогнула, когда розовый лепесток медленно упал на дорогу.       Сказку об одном из трех сокровищ Доумы — вечноцветущих святилищах Аомэ — Шин знала наизусть.       Три дерева — три святилища — были посажены героем Аомэ. Уходя в Башню, тот боялся, что зараза прорвётся и навредит возлюбленной и детям, а потому принес он из недр Башни чудесные семечки. И посадил одно во дворе своего дома, второе в центре города, дабы оберегали вишни жителей и его семью. Только медленно росли деревья, и зараза, явившаяся раньше, забрала жизни как Аомэ, так и его близких. Третье дерево, как говорят, проросло на месте смерти героя, в одном из лесов, что окружал город, так как не успел он выбрать, куда бы хотел посадить семечко. Успел лишь отомстить заражённым…       Вишни, что зацвели после его смерти, с тех пор не прекращали полыхать розовым. И зона, докуда разлетались лепестки, была защищена от заразы: твари обходили святилища стороной.       — Ваш поток информации говорит, что это дерево — священное место… — тихо шепнула итэн.       Занг, остановившись под шелестящим куполом, крепко стиснул её локоть. Те стражи, что плелись за ними, держались за рукояти мечей.       — Они тебя боятся не меньше, чем ты их, — констатировала итэн. — В моём мире не было мест, защищённых от тёмного течения. Зараза проникала всюду, медленно вклинивалась в фатуму… А в этом мире фатумы нет.       Шин промолчала, а итэн, озорно улыбнувшись, подлетела выше и погналась за лепестками, пока не поймала один. Удерживая, словно поднос, возложила его Шин на голову.       Та сняла лепесток свободной рукой.       Занг, увидев это, расслабил хватку, выдохнул. И продолжил путь, дёрнув Шин.       — Ты посмотри, как у него лицо разгладилось. Правда, вежливее от этого не стал…       Больше остановок стража не делала. Шин плелась, опустив голову, пока фея скользила рядом, в восторге от каждого изгиба улиц. Кажется, система рассказывала ей о городе, потому что итэн не стеснялась делиться впечатлениями, выдавая детали, которых Шин не знала.       Казалось, что фея готова виться над чайными лавками, как дымок над благовониями.       Шин впервые зашла настолько далеко. Не было для неё места в этой части Доумы.       Мимо прошла тонкая женщина в сандалиях, державшая за руку мальчика, — и отдёрнула его, завидев процессию. Люди, слонявшиеся по улицам: зажиточные торговцы, спешащие по делам; дети, оттачивающие мастерство в лавках и выполняющие поручения; слуги — каждый шарахался прочь.       Шин бы приняла это на счёт вооружённых мужчин, но от шепотков хотелось сгореть, исчезнуть.       — На лбу, глянь, белая.       — Из-за этой пигалицы переполох три дня не унимался?       — Оборванка… Её помыли в водостоке?       Люди пялились. Некоторые благочестивые дамы в ханьфу судорожно закрывали лица широкими рукавами, морщась. Слуги бросали работу.       — Может, в ставках принять участие? Кому там свезло в этот раз?       — Ирагану, насколько слышал.       — Такая тощая, что я уверен — со следующего уровня не выберется. Кто пойдёт ставить? Давайте снесу деньги, подзаработаем.       Вскоре улица оборвалась у глухой стены. Тёмные ворота были открыты, но стоило пройти через арку, как их окружила стража.       — Занг, сволочь, вы чего так рано вернулись? — согнулся пополам и дыхнул ей в лицо огромный стражник, — Шин была ростом ему по живот.       — Всё под контролем? — уточнил другой, что был седым и… В пронзительно-белом ханьфу с россыпью голубых меток по подолу и рукавам.       Шин пробрала мелкая дрожь.       Хладники. Дворцовые стражи. Те, кто защищал Доуму, сражался с враждебными существами из других полисов и осуществлял казни. Законы не имели над ними власти. Если городским кланялись, то перед хладниками падали на пол, прикладывая лоб к лежащим на земле ладоням. Каждый ребенок, особенно девочки, знали: видишь хладника — прячься. А если попадёшься, то это будет твоей виной и ничьей более… Иной раз хладники хуже заразы причиняли ущерб. И отбирали дыханий больше, чем вечный сон.       Занг приподнял её за локоть и отрапортовал:       — Проход открылся с десяток минут назад. Капитан осматривает этаж. Отмеченную приказал доставить в замок.       — Через задворки? В целом… — осмотрел её старик цепко, с прищуром. — Оно верно. Нечего у главных ворот светиться. Веди. Только к правителю нельзя, придётся подождать.       — Где?       — Под вишней. Мало ли.       Двор, окружавший дворец, был огромен и походил на город внутри города. Ряды каменных зданий сменялись изящными, выцветшими беседками. Редкие обветшалые дома из красного дерева зияли провалами там, где должна быть натянута бумага.       Больше всего Шин впечатлило количество стражи: тысячи людей в черном и в белом. Хладники жили в домах посвежее или же выходили из красных, не затронутых временем особняков.       Каменная стена, почти такая же, что и наружная, отгораживала внешний двор от дворца.       Они прошли по дорожке через сад, где среди отцветающих азалий, полных силы пионов, бамбукового тростника мелькали редкие травы: камнелист, что заживлял раны, порезы, ожоги. У прудов с золотыми статуэтками карпов и тигров — таволга, что смягчала боль и воспаление.       А ещё низкорослые кусты с тёмно-бордовыми бархатными листьями и замшевыми стеблями. Хисаки… Шин видела эту травку в свитке сестры: качественная замена дурманику, не вызывавшая зависимости, что помогала легко пережить вечный сон, но готовить её нужно аккуратно. Не срежешь бахраму или замшу — лекарство станет ядом. Да и… Редкой хисаки была — росла из земли, отравленной кровью и смертью Отмеченных. Лекарство не для аптеки из бедных кварталов.       И снова — розовая крона вишни и лепестки, усеявшие площадку перед дворцом.       «Вторая, — поняла Шин. — Та, что по легенде Аомэ посадил возле дома?».       Двор был потрепанным, а вот здания — роскошными. Строения, окружившие вишню с трех сторон, имели мягкие изгибы крыш и балки, украшенные резьбой. Бумага стен пестрела рисунками зверей и птиц.       От роскоши и белых одеяний зарябило в глазах. Её подвели под розовый купол. И пока стражи смотрели, не согнется ли она в муках агонии — напряжение читалось в их позах, — Шин разглядывала каменные плиты, покрытые глубокими шрамами. Будто по ним долго и упорно били, выкорчевывая…       Лица. Шин поняла это по тёмным отметинам и тому, что на одной плите сохранился выцветший рисунок. Шин не могла толком его разглядеть: стояла далеко. Может, спросить про плиты у трущебцев, что работали при дворе?       — Портрет героя Доумы, — заговорила итэн, поймав задумчивый взгляд Шин. — Так ваша поверхностная фатума говорит: «Служил Проводником в 1485–1488 годы от создания восьмой карантинной зоны».       Шин не увидела уведомлений или информации. Шаркнув ногой по повреждённой плите, подняла взгляд на итэн.       Фея кивнула, опустилась ниже, ущипнув себя за щёку:       — Нет, про них тишина. Это могилы? Учитывая, что люди этого мира, стоило им увидеть Талану и её близких, сразу всё крушить начали, я не удивлена, что портреты в таком состоянии.       Подул лёгкий ветерок, зашевелив тени от листвы. Донеслись отдельные ноты мелодии. Шин обернулась, ища источник звука. Серая арка, покрытая пылью, пела.       — Какой прекрасный звук. И смысл тонет, разбиваясь на тысячи осколков. Вот бы забрать его на Гаэлис… — итэн рванула в сторону арки. — О! Ваша фатума говорит, что это…       Второе сокровище Доумы. Шин знала о нём. Арка возврата, построенная основателями полиса. Первые герои, помнящие дом, мечтали вернуться в родной мир. Тогда была построена Доумская арка возврата… У многих стран были похожие сокровища: крылатые возвели «дверь за гранью», в полисе драконов выкопали дыру у подножья башни. Только никто не смог вернуться. Башня прокляла всё, что было создано в попытке выбраться из карантинной зоны. Только когда таймер истечёт, жители Доумы придут к этой арке и вернутся домой. А пока арка стояла в ожидании своего часа и пела, донося голоса тех, кто не дождался конца испытаний — их номера были вычеркнуты из системы навечно.       Медленно отсчитывал время таймер в интерфейсе. Ныл локоть от хватки стражника, ноги затекли, а каждый взгляд, скользивший по Шин, оставлял после себя страх. Итэн успела выяснить, что арка поёт из-за ветра, а Шин, переставляя затёкшие ноги, медленно сдвинулась в сторону портрета и смогла разглядеть стёршиеся от времени черты.       Мимо пробежал Ираган, громко объявив:       — Первый уровень пуст. Ни кристаллов, ни артефактов, ни провизии. Замкнутая пещера.       Вокруг началось движение. Кто-то побежал во дворец, возникли слуги. На ступенях дворца расстелили ковры и выставили столики. Вынесли фрукты, пахнущие так сладко, что их аромат долетел до Шин. Кривым узором выставили тарелки со сладостями, тары для вина, чайнички, благовония…       А затем из дворца, словно рой цветных мух, вылетели дворяне в пышных ханьфу и в странных нарядах, должных показать, с какими странами они торгуют. Бегали слуги, с поклонами расставляя всех по местам.       Вскоре толпа замерла, впившись хищными взглядами в Шин.       Мило хихикнула одна из дам, прикрывшись веером и склонившись к соседке. Озорно смотрели дети, а алчно — старики.       Иногда так щурился отец, стоило ему встретить выгодную партию для дочери. Тогда Шин отдавала крестьянину на десяток монет больше, и он успокаивался, забывал о замковом прислужнике или торгующем овощами старике.       Только вот Шин не найдёт столько монет, чтобы хватило откупиться от людей, одетых в шёлк, серебро и камни.       Грохнули дворцовые ворота. И слуги медленно вынесли восседавшего на пьедестале Доуму. Если бы не трон — Шин бы не узнала в старике правителя. Он был облачён в мятый, серый от времени, дранный халат и раскачивал в воздухе обнажёнными, скрюченными от старости ступнями. Подперев дряхлую щеку рукой, он наблюдал за слугами, тащившими трон. Расчёсанные седые волосы ниспадали за спиной.       Паланкин аккуратно поставили вверху лестницы. Приподняв голову и откинув руку, Доума обвёл взглядом толпу.       — Юмеко. Что за фасон? — осуждающе спросил Доума. Голос был уверенным, окрашенным старостью и лёгким акцентом, выдававшим, что старый доумский язык правителю роднее общего.       Придворная дама с волосами цвета паслёна гордо прошла к подножью лестницы, покружилась, демонстрируя голую спину и широкие прорези по бокам юбки до бёдер.       — Новшество от крылатых. Правда, они портят красоту, надевая штаны, я сочла нужным убрать это излишество, — поклонилась женщина.       — Крылатых… — поморщившись, правитель взял поданную служанкой чашку. — Либо носи как полагается, либо сними эти тряпки.       Женщина замерла, напряжённо расправив плечи.       — А я ей говорила, что не стоит… — раздался шёпоток со стороны дам, прикрывавшихся веерами.       Старик напоминал увиденную когда-то в лесу рыжую лисицу: возможность лицезреть правителя была такой же редкостью, как и животных. Каждый в полисе знал, что благополучием жители обязаны Доуме. Именно его рукой сокровища, взращённые веками, дарили безопасную, свободную жизнь и шансы возвыситься, когда как в других полисах внизу рейтинга процветали болезни, смерть и рабство.       — Шангун, что там с зерном?       Вперёд вышел мужчина, и Шин узнала его — он владел полями, на которых работал отец.       Правитель подхватил медовый цветок, сунул в рот, слушая, что всё в порядке и жатва начнётся ровно в сезон.       Он называл имена, задавал вопросы то о торговле, то о состоянии хозяйства, то о семьях, детях и успехах юных. Скупо кивал на хорошие вести — и аристократия расцветала. И хмурился, обрывая, если сказанное ему не нравилось.       — Башня, выходит, подкинула нам пустую скорлупу? — аккуратно вернул чашку служанке старик. Шин не сразу поняла, что к ней прикипели все взгляды. — Когда-то мой прадед был отмеченным. Его имя выбили на камне, а подвиги запечатлели в имени рода. Как сильно Башня изменила вкус, не находишь, брат? Даже твой ключ был благороднее.       Среди дворян, что согласно зафыркали, прикрывая губы кто веерами, кто ладонями, Шин так и не нашла, к кому он обращался.       — Чем бы Башня ни руководствовалась — девчонка из трущоб, — старик скрестил пальцы, уперев локти в подлокотники, и поморщился. Шин из лишённого права голоса зрителя превратилась в предмет обсуждения. И ощутила себя ночным горошком, использованным по назначению. Она опустила подбородок, разглядывая оранжевую, подсохшую корку грязи на штанинах. — Не уверен, что из неё выйдет толк. Башня сменяет зародыши чаще, чем деревья сбрасывают листву. Приходите, выходите… А порядок должен оставаться незыблемым. Я несу ответственность за эту землю. Вместо героя или вместе с ним. В любом случае… Чан, ты присмотришь, чтобы девочка не ускользнула сквозь щели? И отряд, что нашёл девчонку, вас тоже назначаю следить за ней. Мне не нужны прорывы из-за одной эгоистичной девчонки, решившей удрать через лаз, — Доума разжал пальцы. И впервые Шин встретилась взглядом с правителем. Будто мёртвую рыбу, охваченную заразой, увидела. Поясницу заломило, ноги свело дрожью. — А ты… Если метка на лбу тебя не касается, подумай о тех, над кем я имею власть. Ты же не одна? У любой девочки есть семья. Кто?       — Отец, мать, сестра, — донёсся сверху голос. Шин задрала голову и отшатнулась бы, только Занг держал крепко.       На ветке вишни, упираясь плечом в ствол, стоял старичок, жуя кончик манника. В скромном трущобном облачении — и Шин бы поверила, если бы не знала, в какую стоимость обойдется ей похожая льняная ткань. С собранными полуседыми волосами…       Они были похожи, будто зеркальные отражения: Доума и его брат — широкие подбородки; узкие, длинные носы; одрябшая кожа. Переодень Доуму в ханьфу или его брата в спальный халат — не отличить.       — …Не игнорируй закон, — продолжал распинаться правитель. Толпа одобряюще гудела в ответ. — Моё слово! Сказано тебе явиться — бежишь без оглядки. Сказано лезть в Башню — лезешь. Думаешь, что для тебя это не имеет веса, — беги к лазу, только не забудь попрощаться со всеми, с кем связана кровью и словом. Их казнят вместо тебя. Уяснила?       Она, кажется, разучилась дышать. Какая же она бестолковая. Если бы смогла скрыться незаметно — семья была бы в безопасности, а теперь подставила близких…       — Знаешь, я не одобряю жестокость. Но мне хочется взять палку и постучать по его голове, — задумчиво выдала итэн.       Шин вздрогнула — успела о ней забыть. От скрещенных рук и яркого свечения стало чуть легче.       Доума задумчиво склонил голову, продолжая холодно разглядывать Шин. Тишина давила, но рядом пыхтела итэн. От этого дрожь в конечностях ослабла. Доума, налюбовавшись, махнул рукой — трон подняли. Стоило ему скрыться в роскошном дворце, как толпа начала рассасываться. Дворяне прятали зевки за веерами, кто-то сдвинулся к накрытым столам.       Стражники отступили. И Занг, наконец, разжал пальцы, став их растирать.       Из дворца донёсся бой тангу. Слуги сложили ковры, фруктовые чаши исчезли так же быстро, как появились. Сладость смыл сырой утренний ветер.       Шин оперлась о дерево, боясь упасть. Голову стянуло ремнём — каждое слово Доумы отдавало в затылке. Им вторило бешеное сердцебиение. Страшно. И не сбежать. Шин будто оказалась прижата к стенке и заглядывала в распахнутую пасть заразы. Все выходы перекрыли.       А были ли они?       Итэн подлетела ближе и ущипнула Шин за щёку, заставив отвлечься.       — Все расходятся. Куда пойдём?       Шин мотнула головой в сторону хладника, обозначая, что не сейчас. Дворцовый стражник остановился подчёркнуто на расстоянии. Явно был из дворян: красив; с чёрными гладкими волосами, растёкшимися тушью; в белоснежном ханьфу с морозными узорами вдоль рукавов и воротника. Зато раздражённо сведённые брови и поджатые губы портили впечатление.       Вернулся Ираган. Он утёр пот с лица, причесал пятернёй взлохмаченную бороду, хитро щурясь. И довольно хлопнул Занга по плечу:       — Тотализатор наш. Отвоевал.       Занг крякнул и расплылся в ухмылке:       — Пробежаться по казармам?       — Стрелой, — мотнул головой Ираган. Занг, швырнув Шин под ноги сумку, умчался.       Обведя взглядом собравшихся вокруг стражников, капитан спросил:       — Кто пойдёт с ней?       Тишина.       — Чан?       — Ну разумеется, я, — закатил хладник глаза. — Когда будет не «Чан» — Башня рухнет.       Шин подняла сумку, по боку которой расползлось пятно — разбилось какое-то из бережно завернутых в ткань лекарств. Пахло спиртом и ромашкой.       К её въевшемуся запаху мочи и дыма только крепкого алкоголя не хватало.       Шин до изжоги, до подрагивающих рук хотелось сбежать.       — Я пойду, — выступил вперёд один из отряда. Светлые волосы, нетипичные для Доумы, были присыпаны пылью. Он был ровесником Шин: в мятой форме, с кривой повязкой на лбу. И старательно не смотреть на неё. Пятна краски расползлись по щекам и ушам стражника.       — Ты? — переспросил Ираган, схватившись за кончик бороды. — М-м-м… Как хочешь. Раз других желающих нет… Разойдитесь, — устало вздохнул капитан. — Коэн… Только давай без твоих россказней и выходок.       Стражник не ответил, склонив голову. Оглянулся на Чана, который, прикрыв глаза, слушал отрывистую мелодию арки, и, помявшись, подошёл к Шин.       — Сюда, — повел он рукой.