Глава 11. Спасение погибающих

Группа, возглавляемая Игорем, поднялась в зал ожидания на втором этаже вокзала и принялась искать командира первой роты БЗН. Боевая ярость, которая разгорелась в бойцах на улице, превратилась в напряжённую, сосредоточенную решимость. Это было больше, чем просто адреналин — это была холодная, целеустремлённая воля, рождённая из потерь и общей цели. Каждый шаг по ступеням был наполнен ожиданием и готовностью к бою. В вездесущей темноте, разбавляемой лишь редкими лучами солнца и тусклым светом ламп накаливания под потолком, они ощущали присутствие врага. Ира Алексеева, идущая вторым номером за Игорем, держала автомат наизготовку. Её сердце колотилось, но руки были удивительно твёрдыми. Она окинула взглядом обшарпанные стены. Везде были чёрным маркером расставлены крестики — тактические метки, оставленные, как будто показывая бойцам, куда наносить удары или кидать гранаты и мины, словно враг вёл здесь учебный бой, а не реальное сражение. По всему залу валялись перевёрнутые диваны, стулья, сбитые с постаментов кадки и горшки из-под цветов, превращая пространство в хаотичную, непригодную для обороны свалку. Игорь мгновенно оценил обстановку. «Кто-то здесь уже был. И не просто так. Это следы нашего отряда», — пронеслось в его голове, и он, не дожидаясь никого, принялся искать хоть какие-то зацепки. Его глаза скользили по полу и стенам в поисках знакомых знаков или поспешных надписей. — Машка, ты слышишь меня? — позвал Игорь, стараясь говорить громко, но не срываться на крик. — Если ты тут, отзовись! Мы пришли тебя... Он не закончил фразу, потому что его взгляд наткнулся на то, что вызвало у него ступор. В стене в конце зала зияла огромная дыра, словно её пробил артиллерийский снаряд. Рядом с ней на коленях сидел Павел Лисовец, солдат второй роты БЗН. Павел, пришедший спасать Ефимову, выглядел подавленным и виноватым, видимо, что-то упустив. — Так, Лисовец, поясни, будь добр, что происходит? — обратился к Паше Радаев. — Где командир первой роты Ефимова? Лариса Воробьёва мне говорила, что её держат тут. — Игорь Сергеевич, я тоже сюда шёл. Я слышал, как она кричит по рации, — сдавленно произнёс Лисовец. Его голос был полон горечи. — Видимо, просчитались не только вы, но и я, и моя группа. Я спустился вниз, чтобы прикрыть группу Ларисы, пока она не эвакуируется. А когда вернулся, то... увидел только эту дыру. Видимо, просчитались не только вы, но и я, и моя группа. Вот только где? Игорь задумался над заданным вопросом. Было видно, что он затрудняется ответить на него. Он прошёлся по залу, разглядывая крестики и перевёрнутую мебель. «Здесь была борьба, это очевидно, — размышлял он. — Но кто её вёл? Почему нет никого из её бойцов? И почему Лариса осталась внизу, если её командира, как она сказала, держат здесь? Блядь, вот где ошибка! Я слишком доверился инфе. Лариса не могла остаться, если Машка здесь, только если её ранили или она отвлекла внимание на себя. Мой промах: не проверил дважды показания раненого бойца, списал эмоции на её героизм. Если бы я сразу отвёл часть группы, не стал бы устраивать зачистку вокзала... Но я хотел минимизировать жертвы на подходе. Вот тебе, Радаев, цена за осторожность — потеря времени. Цена победы всегда высока, и она не должна лежать только на враге. Теперь придётся отрабатывать вдвойне». В его голове сложилась картина: Лариса не успела за всеми и была ранена, а Машу, воспользовавшись суматохой, увели. Оставалось выяснить, куда. Он перевёл взгляд на Марину Капустину. — Где-то... Где-то... — задумчиво, с непривычной для себя медлительностью произнёс обзорщик. — Всё-таки где-то просчитались. Капустина, у тебя нет вариантов, где мы могли просчитаться? — обратился он к Марине. Та, не задумываясь, ответила, глядя на дыру в стене: — Возможно, мы слишком задержались на подступе к вокзалу. Пока мы бомбили баррикады, ебучие чесноковские снайпера поснимали наши БТР и зенитки, а Машку, возможно, перепрятали. Не просто увели, а перепрятали! Они знали, что мы придём. — Вот же... — начал ругательство Игорь, но не смог подобрать подходящее оскорбление для врагов. Слишком уж сильна была злость и досада от упущенного времени. За него закончила Ира, сжав зубы: — ...дегустаторы фаллосов! — Ир, говори проще: хуесосы, — усмехнулся Игорь, похлопывая Алексееву по плечу. Он оценил её попытку разрядить обстановку, но сейчас требовалась максимальная собранность. — Короче, так: Паша, вы с Ирой и Ульяной патрулируйте тут. Держите периметр, чтобы нас не отрезали, и прикройте эту дыру. Я возьму Аню, Олю и Марину, и мы пойдём через дыру в стене. Может, и найдём Машку, если эти козлы её таки перепрятали. У меня для связи доступны рация и телефон. Если какая хрень, нажимай «Вызов», я по свисту рации пойму, что и как. Не геройствуй, просто сообщи. Лисовец, почувствовав на себе вес ответственности, кивнул. Его глаза заблестели от понимания, что теперь он — командир своего небольшого отряда, и что от его действий зависит успех операции. Игорь с Мариной, Олей и Аней подошли к дыре в стене. Каждый шаг давался тяжело, будто они шли по дну вязкой реки, а мысли о том, что может случиться с Ефимовой, лишь усиливали давление. Они знали, как радикалы обращаются с пленными, и каждая секунда промедления была ударом в спину. — Стойте! — неожиданно остановилась Аня. Она приподняла свою пилотку МВД. — Вы слышите? В абсолютной тишине, наступившей после их разговора, раздавался слабый звук, напоминающий еле уловимое, сдавленное дыхание или даже запоздалое, болезненное эхо. Игорь замер, прислушиваясь. Это был не просто звук, а словно отголосок чьего-то присутствия, очень близкого, но скрытого — признак жизни, а не ловушки. — Да, вроде что-то есть. Похоже, оттуда... — указала Марина на дыру, нервно сжимая винтовку. — Ладно, я пойду первым, — решительно сказал Игорь, подходя к обломкам. Он потянулся к краям дыры, осторожно убирая куски бетона и оставшиеся обломки, понимая, что его движение может выдать их присутствие. Стена была прочной, но всё же провалилась под натиском удара — скорее всего, кумулятивного. Игорь на мгновение закрыл глаза, вспомнив себя в детстве: как он, маленький и полный энтузиазма, разбивал молотком глиняные горшки, чтобы найти «сокровище» внутри. И сейчас он чувствовал себя так же — на грани открытия. Только «сокровищем» была не золотая монета, а жизнь человека, и он должен был стать её единственным проводником. — Попёр бобёр! — сказал Игорь, используя свою любимую присказку, чтобы снять напряжение. Он осторожно пролез в дыру. За ней открывался узкий, длинный коридор, покрытый густым слоем пыли и непроглядной темнотой. Девушки последовали за Игорем. Он прислушивался к звукам, стараясь определить направление, откуда доносилось дыхание. Оно напоминало шёпот — едва слышный, но настойчивый, словно кто-то изо всех сил пытался подать знак. — Машка! — крикнул Радаев, и его голос эхом отозвался в пустоте коридора. Никакого ответа. Только эхо, возвращающее его крик. Игорь шагнул вперёд. Его сердце бешено колотилось от напряжения и надежды. Коридор вёл дальше, а стены были запачканы, как будто здесь пытались сдержать что-то зловещее — возможно, следы борьбы или просто грязь. Внезапно раздался отрывистый, сдавленный взвизг и крик Ефимовой, не до конца заглушённый кляпом или расстоянием: — Игорь, я здесь! Сюда! Я вас слышу! Игорь резко обернулся, чтобы убедиться, что девушки тоже слышали. Его сердце забилось быстрее от радости, сменившей животный ужас на чистый, ослепляющий фокус. Он бросился к звуку, не дожидаясь, когда остальные его догонят, осознавая, что сейчас скорость важнее тактики. — Машка! — закричал он, пробираясь по коридору, стараясь не обращать внимания на осколки, обломки и пыль, сыплющуюся с потолка под его быстрыми шагами. — Мы уже близко! Крики Ефимовой становились всё громче, и Игорь почувствовал, как его охватывает мощная, обжигающая волна надежды. Наконец он достиг конца коридора и увидел приоткрытую, покосившуюся дверь. За ней находилась полутёмная комната, освещённая лишь сквозь тонкие щели в стенах.

***

Маша лежала на холодном бетонном полу, связанная грубыми, толстыми узлами, которые врезались ей в нежную кожу на запястьях и лодыжках. Мышцы болели от многочасового напряжения и безуспешных попыток освободиться. Ей было страшно, но гнев на похитителей, которых она считала «настоящими, сука, радикалами» — не просто политическими противниками, а отмороженными убийцами, — был сильнее её страха. «Они думают, что я сдамся? Я, майор первой роты? Я, которую даже снаряд из ППУ-1721 не взял, когда они «тридцатьвосьмушкой» «Семёрочку» обвалили! — думала она, вспоминая, как её тащили сюда, скрутив, словно мешок. Она упиралась, как могла, ругаясь про себя отборным, прочувствованным матом, которому научил её папа, военный преподаватель, но их было четверо, и они были сильнее. — Я не зря выбрала этот путь, — почти беззвучно прошептала она. Папа с мамой, конечно, ругали, боялись, но я чувствовала, что это моё предназначение. Мой долг. Вдруг сквозь тихий гул в ушах, заглушавший боль, она уловила мужской голос, зовущий её. Сначала он был далёким, словно из другого мира, но потом — громче, ближе. — Машка! — не «Мария Андреевна», не «товарищ майор», а просто, по-свойски, как зовут своего человека. Это был голос Игоря Радаева. «Игорёк! Мой любимый Игорёк, чьи обзоры я так люблю! Тот самый «Русский Видеоигровой Задрот», который умеет не только говорить, но и драться! Неужели он пришёл? Я же не ошиблась, когда вызывала по рации именно его!» — сердце Маши забилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит рёбра от восторга и облегчения. Она издала отрывистый, сдавленный, но полный мольбы и надежды крик, надеясь, что он услышит её сквозь стены и расстояния.

***

— Машка! — снова закричал Радаев, заглядывая в помещение и выставив пистолет перед собой. — Игорь! — голос командира первой роты БЗН звучал слабо, но в нём слышалась не только искра надежды, но и стальная нотка командирской собранности. — Я здесь! Игорь толкнул дверь. Она с грохотом распахнулась, и он увидел низенькую, но крепкую блондинку с зелёными глазами, связанную по рукам и ногам. Она была напугана, но в её глазах читалась непокорная решимость, не сломленная, а закалённая пленом. Игорь внезапно понял, что угадал местонахождение и что эта блондинка в помятой рубашке цвета хаки с нагрудной нашивкой с именем «Ефимова М.А.» и четырьмя лычками и есть та, кого ему предстояло спасти. В голове Игоря пронеслась череда мыслей и образов. Он вспомнил её обзоры, её звонкий смех и то, как она, рассуждая о героях игр, с такой искренностью верила в их идеалы. «Вот она, моя Ефимчик... — пронеслось в его сознании. — Живая. Не просто картинка на экране, а настоящий боец. Майор, который держит себя в руках даже в плену! Моя боевая принцесса... Какая же она красивая, даже в таком положении… Боже мой! Хрупкая, но сильная. В её глазах — та же искра, что и в её видео. Та же решимость, что и в её рассуждениях о героизме. Она — амазонка, атаманша, командирша, но сейчас она — беспомощная рыцарша, которую мне, её верному рыцарю, нужно спасти. И я это сделаю, чтобы всем уёбкам стало ясно, что её не нужно трогать». — Ох ты ж разъебать твою «Катюшу» стотонной гаубицей и сжечь напалмом... — выругался «по-армейски» Радаев, увидев такое унизительное положение командира. Он вспомнил, как старшина Матвей в военном лагере учил его ругаться по-настоящему, не по-детски — искусству мата как средства психологического давления и снятия стресса. Каждое слово было отточено, как удар штыка, и теперь, в реальном бою, Игорь осознал всю мощь этих выражений. Они были не просто руганью, а языком выживания, средством сбросить напряжение и выразить ярость. «Как он классно ругается! Вроде обычный мат, но какой заковыристый! Не вульгарный, а искусство!» — подумала Маша, и на её лице появилась лёгкая улыбка. — Завязали, как шибари или колбасу, блядь... Аня, нож. Быстро. Аня быстро, без лишних вопросов, достала тактический нож из кармана и подала его Игорю. Он подошёл к Ефимовой и, сосредоточив взгляд на узлах, аккуратно начал разрезать верёвки, связывающие её руки, стараясь не задеть её кожу. — Машка, не очкуй, всё будет хорошо, — говорил он, стараясь сохранить спокойствие и передать его Ефимовой. — Я тебя отсюда заберу. Сейчас мы тебя отсюда вытащим… Ефимова смотрела на него с безмерной благодарностью, но в её глазах проскальзывало что-то ещё — страх и тревога, но не за себя, а за оставшихся внизу бойцов. Когда руки были освобождены, она быстро проверила, не пострадали ли запястья. — Я знала, что вы придёте. Я молилась на вашу помощь, — обрадованно произнесла Маша. — А я знал, что придётся тебя вызволять, — кивнул ей Игорь, помогая ей сесть. — Ты как? Тебя не сильно отъебали? С тобой всё в порядке? — Никак нет. Ни царапины. Я их, сука, грызла! — Молодец! — обнял Ефимову за плечи Игорь. — Умница, просто лучший командир роты. Недаром мне Ларка нахваливала твой коэффициент выживаемости. Ты не только обзорщик, но и настоящий майор. Так, обними меня и держись. Сейчас я тебя вынесу отсюда. Аня, Оля, Марина, прикрывайте. Кто высрется, сразу стреляйте. И это... Маш, давай на «ты». Неловко как-то, когда мне почти ровесники «выкают». Мы же в одной лодке. Ефимова кивнула. На её лице расцвела улыбка. Она уверенно обняла Радаева обеими руками. Он подхватил её за ноги и понёс на себе через дверь, а затем сквозь дыру в стене, как добычу, как знамя, как невесту, которую отвоевал у врага. Оля, увидев, как Игорь поднимает на руки Машу, почувствовала, как её сердце сжимается. Это была смесь восхищения, гордости за помогающего повстанцам российского командира и едва уловимой, но острой ревности. Она видела, как Игорь нежно, почти трепетно несёт Машу, словно та была самым ценным грузом. «Он настоящий герой... — пронеслось в её голове. — Он готов нести на себе ответственность, не только за нас, но и за всех, кого он считает своими. И Маша... она его принцесса. Он несёт её, как... как добычу, как награду за свои подвиги. Он не просто спасает её, он спасает свою принцессу. И это так... это так круто! Он достоин её, а я… я буду его лучшим щитом». Оля ещё крепче сжала автомат, и в её глазах зажглась новая, более сильная решимость: защитить этого героя и его принцессу. «Боже, как тепло и надёжно... Я всегда мечтала, чтобы мой герой вынес меня вот так. Он такой сильный и такой... заботливый. Я не ошиблась в нём, это не просто игра или обзор, это реальность», — промелькнуло в голове Маши, когда она крепче обняла его. Игорь нёс Машу по коридору, и в его голове внезапно всплыл образ Даши Потаповой, его девушки. Он помнил, как Даша всегда ждала от него каких-то подвигов, но при этом сама не была готова к трудностям, предпочитая уют и безопасность. Она любила красивые слова, но не реальные поступки, не понимая, что настоящий героизм пахнет потом, порохом и кровью. «А всё, соси, Потапова, у тебя такого никогда не будет! — мысленно ухмыльнулся Игорь. — Я не просто герой из фильма или романа, я настоящий. И моя принцесса не будет сидеть в замке, она будет рядом со мной, в бою. Маша... Она другая. Сильная. Моя». В этот момент он почувствовал, как что-то внутри него окончательно перещёлкнуло. Привязанность к Даше, которая всегда казалась неполной, будто они играли роли, исчезла, уступив место новому, глубокому и собственническому чувству к Маше. Это было то самое чувство, про которое он раньше только читал в книгах и которое видел в кино, — чувство, что этот человек его, и он будет защищать её любой ценой. Марина, Оля и Аня шли сзади, водя винтовками по дуге и оберегая таким образом командира и спасённую Ефимову. Они действовали как единый, слаженный механизм, понимая, что их командир сейчас эмоционально уязвим. Они вернулись к Паше, Ульяне и Ире быстро и без проблем. — Докладываю. Командир первой роты БЗН Мария Андреевна Ефимова жива, цела. Орёл, бля! — засмеялся Игорь с лёгкой, немного нервной иронией иронией. — Ладно, бла-бла-бла в сторону. Лисовец, новая задача: зафейковать похитителей Ефимовой. Точнее, не дать доступа в комнату, из которой я забрал Машку. Ебись, как угодно, лишь бы они не заметили её пропажи. Он осторожно поставил Машу на пол и шепнул ей на ушко: — Всё, Ефимчик, выдыхай, ты в безопасности. Они не станут тебя искать, если им вообще хватит на это ума. Но мы их подловим. — Спасибо, Игорь, — с облегчением произнесла Ефимова, чувствуя себя неуверенно на ногах. Игорь снял с пояса обманную гранату с сенсором и кинул её в проход в дыре в стене, в которую шёл, когда спасал Машу. — Посмотрим, как эти уебаны запоют, когда «обманка» сработает. Она не взрывается ровно до близости к ней. Там сенсор просто есть, — произнёс он, глядя на ребят. — Ладно, Лисовец, остаёшься тут. Будь готов к бою, но не вступай, пока не услышишь «обманку». Мы же забираем Машку и сопровождаем до БТРа Кости Овсянкина. Я не рискну вблизи стреляться, я же умный, поэтому предпочитаю похитрее. С помощью моей хитрости мы положим несколько сотен, если не тысяч, чесноковских уродов. Это будет контент, который им запомнится. Радаев кивнул Маше, и они вместе с Мариной, Ульяной, Ирой и Аней вернулись на первый этаж вокзала, после чего вышли на улицу. — Значит, смотрите, как я сейчас их... — Игорь распахнул карман своей рубашки и достал из него четыре голокуба. — Эти голокубы проецируют реалистичные голограммы солдат, бегущих как на врага, так и к выходу, создавая эффект наступления и отхода. Эти уроды обдрищутся только в путь. Такое дрислово будет стоять, что смотри да наслаждайся! Это не читерство, это тактическое преимущество, которое мы заслужили! Он по очереди закинул голокубы в окна второго этажа. Также он закинул туда же мины, активирующиеся от движения и шума. Это была двойная ловушка: ложная цель и реальная смерть. — Пошёл контент! — засмеялся Игорь, завершив подготовку ловушки. — Машка, садись со мной на БТР. Я буду тебя прикрывать. Остальные — сидеть там, где сидели изначально, прикрывать фланги. Игорь быстро поднялся на БТР, и Ефимова, все еще немного не веря в происходящее, села рядом с ним. Машина гудела, как живой организм, готовый к действию. Вокруг них бойцы второй роты БЗН занимали позиции, прислушиваясь к шорохам и звукам, которые могли предвещать угрозу. Подоспели Денис, Мозговой и Афанасий, а также Дюкарев, которые вовсю улыбались, приветствуя успех. — Ребята, принимайте пополнение, — сообщил привычным командирским тоном Радаев. — Командир-майор первой роты БЗН Мария Ефимова. Та самая «боевая принцесса», я так понимаю, спасение которой мне пророчил наш казанский информатор Иван Слепов. Прошу, так сказать, любить и жаловать. Мы нашли её связанной в зале ожидания. Я её развязал и вынес. Дальнейший план — зафейковать чесноковских уёбков. Они однозначно попадутся в ловушку и полягут сотнями, если не тысячами. Он нежно обнял Ефимову и шепнул ей, чуть наклонившись: — Когда закончится эта бойня, пойдём с тобой в моё любимое кафе. Я угощаю. Ты... очень симпатичная и приятная. А главное — настоящий майор. «В его любимое кафе? Он назвал меня симпатичной и приятной! Настоящий джентльмен и рыцарь, а не просто фанат», — подумала Маша, прижимаясь к Игорю в ответ. Засвистела мини-подстанция радиосвязи возле Кости Овсянкина. Тот быстро нашёл нужную частоту. — Так, слушаем, — прислонился к динамику Игорь. — Шаги... Тихие матерки... Тик... Ещё один... Ещё... Ещё... Ещё... Раздался глухой, но резкий взрыв — видимо, сработала первая мина, затем каскад звуков, похожих на автоматную очередь — сработал ещё десяток мин, и обрывки матерных фраз. Из этого всего бойцы уловили отдельное: — ...Блядь! — ...твою налево! — Говно, сука, на палочке! Всё это перемежалось ругательствами на безбашмакском языке, из которых Радаев понимал только «карагандец», являвшееся аналогом русского «пиздец», и ещё несколько слов. — Матерятся, значит, повелись, — улыбнулся во все зубы понимавший безбашмакский матерный язык Афанасий Дмитриев. — Игорь, ты шокировал примерно полторы сотни бойцов регулярной армии сынка моего бывшего препода по режиссуре! Замаскированные голограммы — это жестоко! — Если его папка узнает, до чего дорвался его четырнадцатилетний охламон, его инсульт хватит! Или сразу два, — с уверенностью сказал Радаев. Как по заказу, мимо прошёл Борис Емельянович Чесноков — тот самый преподаватель по режиссуре, который пять лет назад из-за казуса с перепутанной флешкой и пошлым клипом подал Афанасия на отчисление во время защиты дипломного фильма. Пятидесятивосьмилетний преподаватель возвращался домой с покупками. — Здравствуйте, Борис Емельянович, — поздоровался с Чесноковым-старшим Дмитриев, не скрывая своего удивления. — Я вас ожидал, хотел с вами кое-что обсудить. Надеюсь, вы меня помните. — Добрый вечер, Афанасий Александрович, — узнал бывшего студента Чесноков-старший. — Вы что-то хотите мне сказать? — Я бы хотел извиниться перед вами за тот случай пятилетней давности с флешкой на защите фильма... — начал Афанасий, умоляюще глядя на Бориса Емельяновича, словно война смыла старые обиды. Чесноков-старший вдруг перешёл на «ты», проявив неожиданное великодушие: — Я тебя простил, Дмитриев. Я тебя понимаю. Всякое бывает. Просто я в тот момент был в такой ярости, что не смог проявить снисходительность. Я вижу, у тебя другие успехи, ты отличный юрист. — Ладно, Борис Емельянович, давайте без сантиментов. У нас тут, знаете ли, война, — сказал Игорь, вклиниваясь в разговор. — Мы о вашем сыне такое узнали... Я уверен, вы взъедитесь на Лёшку, когда узнаете, что он начудил. Бориса Емельяновича чуть не подкосило от резкого перехода и тона. — Так... Вот сейчас поподробнее, товарищ командир отряда освобождения! — попросил он, хватаясь за пакеты. — Вы смотрели новости ночью? — спросил Радаев, с надеждой глядя на горе-отца. — Нет, — коротко ответил преподаватель режиссуры. — А что там? Что-то серьёзное? — Дело в том, что Лёшка... самовольно незаконно узурпировал власть над республикой и готовил покушение на президента Дудкина, — продолжил за Игоря Дмитриев, желая смягчить удар. — Благо, Виктор Вениаминович эвакуирован и в целом... — Дудкина, блядь, убили! — заорала откуда-то сбоку Лариса Воробьёва, оклемавшаяся после перевязки. — Эти обсосы умертвили президента Республики Безбашмак, блядь! Чеснокова-старшего забила крупная дрожь. Игорь мгновенно замер, а затем его лицо исказила гримаса отчаяния и ярости — не только из-за смерти президента его любимой страны, но и из-за того, что их действия оказались напрасными, запоздалыми. «Ну ебать ту Люсю двойным страпоном... Это что ещё за новости?! Мы проебали момент, пока тут геройствовали с гранатами!» — пронеслось в голове, прежде чем он, словно на автомате, выдал: — Чё, блядь?! Чё, на хуй?! Кто?! Он резко повернулся к Ларисе. Его глаза сверкали от шока. — Лар, говори! Мы должны знать! Как это произошло?! — Двое... проникли в бункер... выстрелили одновременно... — прохрипела Лариса, снова хватаясь за грудь. — Вот суки! — Игорь сжал кулаки. — Я так и знал, что эти выблядки пойдут до конца! Что за уёбки?! — Его голос дрожал от злости. Он снова повернулся к Ларисе. — Откуда ты знаешь? — Я там... я была там... — еле слышно ответила Воробьёва. — С охраной... Я видела их. Они... они были в форме, очень похожей на нашу. Маскировка. Это точно работа Лёшки и его подсосов. Игорь развернулся к Чеснокову-старшему, разводя руками. На его лице застыло выражение сочувствия, как будто говорящее: «Ну сорян, Борис Емельянович. Примите наши соболезнования и факты». — Ну, бля, вы всё сами слышали, Борис Емельянович. Заебись новости, ничего не скажешь! Просто охуенно! Теперь ваш сын не просто хулиган-тиктокер, а убийца президента! Чесноков от неожиданности уронил пакеты, но Марина быстро подхватила их, не дав им упасть на грязную землю. Она взглянула на Бориса Емельяновича с сочувствием, но её взгляд был таким же, как у всех — ошарашенным и злым. — Ёб твою мать... — побледнев, пролепетал Чесноков, осознавая масштаб трагедии. — Не могу поверить... Мой Лёшка... Мой сынок... Моя гордость... — Борис Емельяныч, ну вы чего? — Кривенко подсадил преподавателя режиссуры на БТР, чтобы тот не упал. — Успокойтесь, выдохните. Заодно и расскажите о сыне подробнее. Он раньше ничего такого хулиганского не творил? — Я никогда не думал, что он так далеко зайдёт... — с трудом проговорил Борис Емельянович, глядя в землю, словно там был ключ к его ошибкам. — Он всегда был упрямым, но я не ожидал от него, что он станет марионеткой для кого-то. Он ведь был талантливым. Мечтал снимать фильмы, ставить спектакли. Где-то по дороге он потерял себя... в погоне за чужими идеалами. — Пивка? — Костя протянул Чеснокову бутылку «Ипинбасского светлого», желая помочь, как умел. — Блядь… Овсянкин, идиот, я тебя щас убью! А ну убери пиво на хуй! — шикнул на механика Игорь, резко вспомнив основы первой помощи. — Человеку далеко за пятьдесят, при его возможных болячках пить нельзя! А ты, еблан, со своей алкашкой лезешь! Он повернулся к Чеснокову, смягчая тон: — Так, Борис Емельянович, дышите глубже. Скажите мне, а вы давно в режиссуре и её преподавании? Афанасий про вас говорил, что ваши отец и дед тоже были режиссёрами. И что конкретно вы за дисциплину по режиссуре преподаёте в ГУК имени Пулемётова? Дмитриев ответил за препода, чтобы дать ему время прийти в себя: — Прикладную и профессиональную режиссуру. Я на введении в неё сначала сыпался, потом вник. — Кино, вино и домино, блядь, — хихикнула Ефимова с иронией, пытаясь разрядить гнетущую обстановку. — Именно что кино, — кивнул Чесноков-старший, возвращаясь к знакомой теме. — Оно всегда было моей стихией. Я сам лично был режиссёром порядка пятнадцати фильмов, ставших хитовыми в республике. В режиссуре я тридцать лет, преподаванию отдал почти двадцать один год. — Впечатляет, — сказал Игорь, интерес которого к разговору явно возрос — он видел в этом не только драму, но и возможность психологического воздействия. — А какие фильмы вы сняли? — О, много чего, — задумался Борис Емельянович. — Среди самых известных — «Светлая память», «Семнадцатый запасной» и «Ночные огни». Они собрали большую аудиторию. Были и экспериментальные работы, но они, конечно, не так популярны. — А где же вы просчитались, раз ваш сын в свои четырнадцать не интересуется искусством, а лезет, сука такая, в политику, в которой ни хрена не понимает? — с нескрываемым любопытством спросил Кривенко, не стесняясь в выражениях. — Тем более, мы вон услышали уже, что Дудкина вальнули. Не иначе как с подачи вашего распиздяя малого. — Вы знаете, у нас в семье всегда были высокие ожидания от Лёши, — Борис Емельянович смахнул слезу, возвращаясь к теме родительской вины. — Я часто работал, был погружён в свои проекты, и, возможно, недостаточно уделял времени ему. Я мечтал, что он пойдёт по моим стопам, станет режиссёром, но вместо этого он потерялся среди своих друзей, каких-то непонятных идей и... активистов. — Ну ёбаный свет! — выругался Афанасий, сцепив руки. — Я так и думал, Борис Емельянович! А почему Татьяна Николаевна с ним не поговорила? Она же мать, плюс, вы говорили, психолог. — Стоп машина! — у Игоря заблестели глаза при слове «активисты». — Каких, простите, на хуй активистов, Борис Емельянович? — Какое-то движение, где ребята, как я думал, просто увлечены искусством, — сказал Чесноков-старший. — Но позже я случайно заглянул в телефоне Лёшки в один из чатов в Телеграме и... извините, охуел. Там обсуждались законы, власть Дудкина, да и политика в целом. Радикальная, грязная политика. — Вот где собака-то зарыта! — поднял палец Игорь. — С этим два варианта действия: либо говорите с Лёшкой-говёшкой лично, либо берёте его за жопу и ведёте к психологу. Ну, или куда там принято таких распиздяев водить. Прорабатывать-то проблемы надо. Иначе они проработают его. — Психолог... — Борис Емельянович грустно усмехнулся. — Думаете, он меня послушает? Он уже, знаете ли, считает себя умнее нас всех. Вдобавок к этому, считает, что я и Татьяна слишком далеки от «реальной жизни». Что мы с ней не понимаем, что происходит вокруг, что мы «старая гвардия». — Ну вот же, блядь, логика! — Игорь покачал головой. — С чего это он так решил? — Эти его новые друзья... — продолжил Чесноков-старший. — Они как будто влились в его жизнь и перевернули её. Они говорили о каких-то изменениях, о новой республике, свободной от... — он замялся, подыскивая нужное слово, — ну, как они говорили, от «старых порядков». — И что, они уже решили, как будут устраивать «новую республику»? — скептически протянула Ефимова, скрестив руки на груди. — Молодёжь нынче быстрая, в бой кидается, а что потом? Пустота и кровь? — Вот именно! — Борис Емельянович кивнул, с явным облегчением увидев понимание. — Я пытался с ним говорить, пытался объяснить, что это опасно, что нужно сперва разобраться в искусстве, жизни, в себе наконец, но... Лёша закрылся. А мне кажется, эти люди просто использовали его наивность, чтобы подтолкнуть к радикальным действиям. — Радикалы, блядь, херовы… Тьфу, сука, аж затошнило! — протянул Игорь, сплюнув. — Я вам говорю, Борис Емельянович, надо с ним это всё серьёзно прорабатывать. А бабушка с дедушкой вообще в курсе, чем этот малолетний говнюк занимается? — Нет, пока что они ничего не знают, — Борис Емельянович взглянул в сторону, словно стыдясь своего бездействия. — Я не хотел их беспокоить, думал, что смогу разобраться сам. Но чем больше я пытаюсь, тем больше Лёша уходит в себя. Игорь огляделся по сторонам и просиял — в его голове созрел план, сочетающий юридическое знание и психологическое давление: — Так, Борис Емельянович, я вспомнил один случай из практики. Моя девушка на семинарах по психологии инклюзивного образования как-то показывала презентацию по убеждению детей. Так вот, она, как юрист и в какой-то степени психолог, разбирала методики наказаний. За любой проступок идёт наказание разной степени тяжести. Вы как обычно своего Алексея наказываете? — Наказываю? — Борис Емельянович вопросительно поднял брови. — В основном я его просто игнорирую, когда он начинает нести ерунду. Думаю, что лучше оставлю его наедине с его мыслями, чем буду влезать в это безобразие. Пусть сам поймёт. — Да вы чё, Борис Емельяныч?! Так нельзя! Игнорирование — это поощрение! — встрепенулся Денис. — Если уж наказывать, то по всей строгости! А чем можно наказать ребёнка за… ну, за ту херню, которую он сейчас творит, сидя в президентском кресле? — Как минимум детским домом, — сходу сказал Игорь, глядя на реакцию Чеснокова. — А есть в стране аналоги детского дома для подростков, где есть дисциплина и психологическая помощь? Какой-то молодой парень, боец из оцепления, остановился, услышав разговор, и сказал: — Интернат имени Павла Орехова в Малых Башмаках, например. Там и воспитатели, и психологи невъебенные. — Идеально! — улыбнулся Чесноков-старший. В его глазах появилась надежда, смешанная с отчаянием. — Сегодня вечером буду у них узнавать, как оформить ребёнка. Как только удастся вызвать Лёшку на разговор, так сразу его туда и повезу. Может быть, это его спасёт. — Надеюсь, вы не шутите, Борис Емельянович, — Игорь, потирая руки, посмотрел на Чеснокова-старшего с озабоченным интересом. — Как только Лёшка окажется в этом интернате, все эти идеи о новой республике уйдут к черту. — Но вы уверены, что это правильно? — спросила Ефимова, нахмурившись. Она, как майор, видела в этом не гуманность, а слом личности. — Не приведёт ли это к тому, что он станет ещё более закрытым и противостоящим? — Сложно сказать, — задумчиво ответил Чесноков, осознавая риск. — Но на данный момент у меня нет другого выбора. Он уже идёт по опасному пути, и я не могу просто сидеть сложа руки. Я его отец, и мой долг — вытащить его оттуда. — Правильно! — кивнул Игорь. — Может, в этом интернате он увидит, что жизнь бывает другой. Ну, и что с таким отношением к родителям его ждет не только наказание, но и одиночество. Как известно, почти любая инициатива наказуема. Вот и политическая тоже не избежит пиздюлей, хоть и моральных. — От поглаживания по головке до пиздюля один шаг, — заключила Ефимова, качая головой. — Капец мы психологию развели во время бойни! И всё ради спасения одного распиздяя. — В общем, решение принято единогласно, — сказал Борис Емельянович, выпрямляясь. — И обжалованию не подлежит. Сегодня уточню по оформлению, а в ближайшее время можно будет и самим процессом заняться. — Ну и всё. Подловим малолетнего недо-президента, и он весь ваш, Борис Емельянович! — хлопнул своего бывшего преподавателя по плечу Афанасий, почувствовав облегчение. — Самосудом заниматься не имеет смысла, поэтому, я думаю, Игорь и сказал про психологическое наказание. — Спасибо вам, бойцы, — улыбнулся Чесноков, восстанавливая равновесие. — Я верю в вас и справедливость. Удачи вам. Он пожал всем руки и направился домой, держа пакеты. Бойцы же стали готовить оружие и боезапас. — Итак, ребята, наш план далее — третий полигон боевых действий, — объявил Игорь, снова собравшись и сосредоточившись. — А что за полигон? — спросил Афанасий. — Площадь генерала Булавкина. Там маленькие отряды, — пояснил Игорь, рассматривая маленькие точки на виртуальной карте. — Это наши. Выведем их на хер оттуда, пока эти уёбки в кольцо не взяли помеченные участки. Они пытаются нас окружить. Отсутствие наших на месте собьёт их с толку и временно дезориентирует. Костян, давай дымку! Костя сунул в рот с десяток сигарет и одновременно поджёг их все зажигалкой. Клубы густого дыма повалили из его рта, создавая вокруг БТРа плотную завесу — это был его фирменный, проверенный тактический приём. — Поехали, Костян! Вперёд, наш огнедышащий дракон! — скомандовал Игорь, и БТР, окутанный клубами дыма, рванул с места. Пока БТР ехал, Игорь и Маша сидели и обнимались. Игорь раздавал инструкции, не отвлекаясь от наблюдения: — Так, увидите раненых — латать, блядь, без промедлений! Если сами не справитесь, вызовите медика Галю Носову, она оттаскает раненых в лазарет и залечит. Кто засел за укрытие, не выпячивайтесь сильно, а то пулю словите. Оля, Маша, будьте рядом со мной. Если я вас проебу, я с ума к херам сойду. Это не приказ, это… просьба. БТР проехал чуть дальше, и вдруг Игорь заметил небольшую группу людей в форме цвета хаки, отбивающихся от превосходящих сил. — Это наши! Костян, подбери их! Всех, блядь, без разговоров! До учебного полигона довезём, а дальше посмотрим, — распорядился Игорь. БТР подкатил к группе солдат. Они заметили флаг Безбашмака и обрадованно замахали руками. — Слава Безбашмаку! — крикнул лидер группы. — Свободе слава! — ответил Игорь. — Зови остальных, дружище, мы вас забираем. Сколько вас? — Двадцать два человека, — ответил ефрейтор, на нашивке которого было написано «Андреев Н.В.» и вышито две лычки. — Зови всех... Как тебя, Никита или Коля? Всех зови, — кивнул Радаев. — Андреев Никита Владимирович. Ребята, отряд освобождения на БТРе БЗН приехал! — позвал бойцов Андреев. Подоспел ещё двадцать один человек, и Игорь, подавая каждому руку, подсадил всех на броню, помогая им забраться. — Спускайтесь в люк и на скамеечки. Там в пакетах паёк, если жрать захотите, — коротко сказал Игорь. — Это не отель, но тут безопасно. Мы повстанцев не бросим. Костян, это все вроде. Уёбываем. Костя снова зажёг сигареты и, пуская дым, перевёл рычаг БТР, который помчался по магистрали обратно на учебный полигон возле штаба. Как только они доехали, Игорь довёл забранных бойцов повстанцев до лазарета, подошёл к медсестре и сказал: — Галя, вот тебе постояльцы. Залатай. Они живы, но нуждаются в том, чтобы им раны залатали. Остальные в порядке. — Есть, — улыбнулась Галя. Она пригласила раненых внутрь и помахала Игорю. Радаев вернулся к Маше, сидящей на скамейке у штаба. — Маш, ты как? — спросил он, положив руку ей на плечо. — Держишься? Оля рядом? — Так точно, — отозвалась Прыгунова, которая только что подошла. У неё в руке была сосиска в тесте, которую ей дал Денис. — Молодец, Попрыгунчик, — улыбнулся Игорь. — И ты, Машка. Вы сегодня очень стойкие. Ладно, давайте отдыхать. Завтра новый этап. Он сопроводил девушек в штаб и прошёл с ними в комнату отдыха. — Товарищ полковник, мы на отдых, остальные в палатках у штаба, — отрапортовал Радаев, как только к нему подошёл Сектымбаев. — Молодцы. Завтра вас ждут новые приключения, я так понимаю, — улыбнулся Рамиль Равилевич. — Вы заслужили отдых на сегодня. Игорь и девушки разместились на объёмном диване в комнате отдыха. Оля быстро уснула, утомлённая после тренировок и марш-броска, а Игорь и Маша сидели, обнявшись, в предрассветной тишине. — Ты знаешь, Игорь, — прошептала Маша, уткнувшись ему в плечо и наконец ощущая себя в безопасности. — Когда я увидела, как обрушилась «Семёрочка» на Куликова, шестнадцать... Это было ужасно. ППУ-1721 била, и они попали «тридцатьвосьмушкой». Я сразу определила калибр. Мой папа, Андрей Павлович, он же бывший преподаватель военной кафедры в Ипинбасском государственном университете, он меня всему этому научил. Он с мамой, Антониной Васильевной, она там философию преподавала, боялись за меня, когда я побежала к повстанцам, но я знала, что должна. Это мой долг, моя философия. А потом меня те ребята, из отряда, вытащили из-под завала... Ругались, конечно, матом, проклинали тех, кто стрелял, но спасли. Они знали, что делают. Это и есть настоящий героизм. — Я понимаю, Маш. Война — это не про вежливость, это про выживание, — ответил Игорь, поглаживая её по волосам. — А радикалы херовы... Они всегда пользуются моментом, когда народ на нервах. Мы тут с ребятами обсуждали, кто их «учителем по пиздежу» был. Геббельс, блядь... Хуеббельс, на хуй! Я этих пропагандистов, Мань, на херу видал! Они просто пытаются переписать сценарий! Маша тихо засмеялась. Её смех был похож на звон разбитого стекла, но в нём была ирония. — Точно, Игорёк! Они такие фейки в СМИ запустили, я ебу просто... Говорили, что мы, повстанцы, террористы, которых финансирует внешнее правительство. А мы просто хотим справедливости. Мы хотим, чтобы к нам относились как к людям. — Вот именно. Они не понимают, что такое настоящий народный гнев. Они живут в своём мире, где правда — это то, что они по телеку сказали. Но ничего, поле боя всех рассудит, ебать... — прошептал Игорь, и его голос стал чуть глубже, серьёзнее. Он нежно поцеловал Машу в лоб и добавил: — Отдыхай, зайчик. Ты заслужила. Маша закрыла глаза, крепко обняв его. «Он назвал меня зайчиком... — подумала Ефимова. — Это так нежно. Вроде брутальный Боевой Задрот, но такой... родной. С ним ничего не страшно. Он — мой щит, моя крепость. С таким парнем можно не только воевать, но и жить. И я буду жить ради этого». От слова «зайчик» её сердце растаяло. В этот момент, прижимаясь к Игорю, она окончательно и бесповоротно почувствовала, что её место не просто в рядах повстанцев, а рядом с ним. Игорь и девушки заснули. Им было хорошо и комфортно втроём, и они знали, что война закончится хорошо — потому что они сами напишут этот финал.