Глава 12. Ночные разговоры

Ночью, где-то в два часа, пока Маша Ефимова и Оля Прыгунова, спасённые им в этот день бойцы, спали на объёмном диване в комнате отдыха в штабе, отвоевав себе короткий миг мира, Игорь Радаев вышел на улицу, к палатке Гали Носовой, полевого медика. Он чувствовал, как тяжёлое, липкое напряжение двух марш-бросков подряд, усиленное горьким осознанием невосполнимой потери, давит на виски и плечи. Он, медленно и глубоко дыша, встал у бетонной колонны, опёрся на неё и задумался, устремив взгляд в непроглядную, вязкую темноту. Ипинбас спал тревожным, прерывистым сном, изредка нарушаемым далёкими выстрелами и карканьем ворон — обыденными, тоскливыми звуками, характерными для столицы и всей республики, которые уже въелись в самую душу обзорщика, став новым, болезненным метрономом. Воздух пах остывающей гарью, едкой пылью и влажным, размокшим бетоном, а вдали гудел генератор — ритм его новой, военной жизни. Он чувствовал странное сочетание изнуряющей физической усталости и острого, нервного, почти эйфорического возбуждения. Усталость от недавней операции, от постоянной готовности к смерти, от осознания непоправимой утраты в виде смерти президента Дудкина и горького понимания, что его собственная секундная задержка на вокзале, его «читерская» тактика стоили Дудкину жизни, а возбуждение от осознания, что он не просто ведёт свой канал, а реально меняет ход истории, спасает людей и вершит справедливость. Он вспомнил, как нёс Машу на руках, словно она была не командиром, а хрупкой, невесомой куклой. Маша казалась такой невесомой, красивой, и при этом такой важной. Это ощущение собственнической, обжигающей ответственности, смешанное с нежностью и гордостью, осело в его груди, вытесняя тревогу с занимаемого ею места. Он чувствовал, что теперь он не просто комментатор чужой жизни, а игрок, который сам создаёт правила и принимает ставки. В кармане раздался знакомый до боли булькающий звук. Это было уведомление ВКонтакте, и его звук, казалось, нёс в себе отголосок мирной жизни, которой больше не существовало. Игорь достал телефон, и яркий экран озарил его лицо в темноте, выхватывая резкие, суровые черты из ночной полутени. Сообщение писала некая Светлана Барышникова. Игорь прищурился. Имя ему было незнакомо, но он сразу же почувствовал лёгкий укол беспокойства. Кто это мог быть? В такое время ему писали редко, разве что Даша, когда ей не спалось, а тут — совершенно чужой человек. Он открыл сообщение. Текст был краток, но его содержание заставило брови Радаева поползти вверх: «Привет, Игорь. Я Света Барышникова. Мне про тебя Иван Слепов рассказал. Он сказал, что ты хороший человек. Мне очень нужно поговорить. Можно тебе позвонить?». Игорь спокойно, как шелест ночного ветра, ответил голосовым сообщением: — Привет, Света. Конечно, можешь звонить. Что-то случилось? Если история про говно, я тебя выслушаю, постараюсь тебе объяснить всё, что тебе не понятно. Я не буду осуждать. Я же не долбоёб. Я буду анализировать. В ту же секунду поступил видеозвонок в Telegram от пользователя «Светик». Игорь ткнулся пальцем в кнопку «Принять». На экране телефона появилось бледное, заплаканное лицо шестнадцатилетней школьницы-блондинки, измождённое пережитым за последние дни. — Нэптэк (Привет), Света, — произнёс он на безбашмакском языке, заметив лицо Барышниковой. — Приятно познакомиться лично. Рассказывай, что у тебя. Начинай с фактов, эмоции потом. Света глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Она перевела взгляд с его лица на колонну за его спиной, словно ища там поддержку, некую физическую опору, которая отсутствовала в её жизни, потом снова посмотрела в камеру. — Привет, Игорь... Спасибо, что ответил. Я... я не знаю, с чего начать, — её голос дрожал, надрывался, еле сдерживая подступающие всхлипы. — Всё так... резко изменилось. Иван сказал, что ты можешь помочь. Он сказал, что ты другой. Что ты... настоящий. — Ну, Михалыч не спиздел. Какой я на видосах, такой и в жизни, — криво, но искренне усмехнулся Игорь. — Давай, рядовой Барышникова, вещай, что у тебя, в общих чертах. Как на исповеди. Снимай свой защитный шлем. Я не враг. Я свой. Света, повинуясь его уверенному, почти приказному тону, словно принимая приказ, начала говорить. Она рассказала всё — о своём отце-мошеннике, о равнодушной матери, о школьном буллинге, который, как ей казалось, превратил её в циничную манипуляторшу. Она говорила о своей привычке использовать людей, о своей внутренней пустоте и одиночестве, которое она пыталась заглушить алкоголем и распутством. В тот момент, когда она говорила, в её глазах мелькнула тень. Света вспомнила, как легко было заставить одноклассницу, Катю Малинину, чувствовать себя виноватой, как она наслаждалась моментом, когда контроль над чужими эмоциями давал ей быстрое, грязное, но опьяняющее ощущение власти. «Катя... — подумала она про себя. — Катюха была такой доверчивой, такой «правильной». Я подставила её с докладом по литературе, подменив флешку с её работой на откровенно порнографический контент. Когда её вызвали к доске, учитель, а потом директор чуть не упал в обморок. Я стояла рядом, невинно моргая, и в этот момент... я почувствовала себя богиней. Я видела, как она ломается, как её «идеальный» мир рушится. Это было грязное, но опьяняющее ощущение власти, единственное, что давало мне силы жить в этом дерьмовом мире. Я была пустой, но могла заполнить себя чужими страданиями». Это было её наркотиком, её защитной стеной. Но за этой стеной всегда была пустота, которую не мог заполнить ни один стакан, ни один парень, ни даже чужие страдания. Она рассказала и об инциденте с кухней, коим оказался взрыв плиты, созданный при помощи самодельного взрывного устройства в виде коробочки с проводами и будильником, и о том, как Слепов открыл ей глаза на горькую правду, о том, как её мир рухнул, оставив после себя лишь пепел и всепоглощающий страх. Игорь слушал, не перебивая. Его лицо, освещённое холодным светом телефона, оставалось спокойным, но в его глазах, обычно полных азарта, теперь читалось глубокое сочувствие и понимание, а также безжалостный, системный анализ. Он видел перед собой не распутную девчонку, а раненую, потерянную душу, которая отчаянно ищет спасения. — Ну, что тебе могу сказать, Света... — начал он, взвешивая слова на ходу, словно это были не просто фразы, а юридические и психологические ключи к душе школьницы. — Ты прошла через ад. И то, что ты выжила и позвонила мне, уже говорит о твоей силе. Дура бы зассала и не написала мне по чьей-либо наводке, а ты написала. Я уже получил от Слепова информацию о том, что он написал в компетентные органы как твой... кто, блядь, не запомнил, не то опекун, не то законный представитель. Будем считать, что всё-таки законный представитель. И, короче, двадцать восьмого числа по твоим псевдо-родакам инициируют процедуру лишения родительских прав. Майор Амиран Вахтангович Руставели в отделе МВД по Советскому району Ипинбаса собирается на твоего папашку-аферюгу уголовное дело заводить. Игорь вдруг замер, словно поражённый током. «Барышникова... Светлана Барышникова... Её отец... Алексей Дмитриевич Барышников...». Внезапно в его памяти всплыла информация, которую ему недавно прислал подписчик: подробное расследование о бывшем чиновнике ныне покойного президента Дудкина, который после ухода с поста занялся, казалось бы, безобидным бизнесом. Его интернет-магазин назывался «Приставки всем». В голове Радаева, словно вспышка, пронёсся фрагмент из видеоролика от Влада Анисимова, обзорщика и реакционера с никнеймом «Ностальгатор». На диване Влада стояла яркая, глянцевая коробка с логотипом «Приставки всем», а внутри вместо Super Nintendo Entertainment System оказался нарезной батон в пакете, как будто только из магазина. Этот образ — символ циничного, мелкого, но наглого обмана — теперь смешался у Игоря в голове с оглашённым Слеповым в сообщении с первыми инструкциями для него фактом финансирования госпереворота в республике из внешних источников. Игорь понял, что Барышников не просто мошенник, а мошенник с идеологией, этакий Робин Гуд наоборот, ворующий у простого народа и финансирующий радикалов, чтобы воровать ещё больше. «Так вот что за сука финансирует госпереворот в Безбашмаке! — пронеслось в голове Игоря. — Хорошим, блядь, хлебушком товарищ торгует, ничего не скажешь!». Он вспомнил разоблачения, которые на этого Барышникова снимали его знакомые блогеры. Они читали реальные отзывы и рассказывали, как покупатели заказывали игровые приставки, а получали обычный хлеб, аккуратно упакованный в коробку с логотипом магазина. Кто-то получал батоны, кто-то буханки белого и чёрного хлеба, а одной девушке, миловидной блогерше с ником «Лида Ретро» вообще привезли паляницу. Подписчики Игоря десятками ссылок на статьи и видео присылали ему подобную информацию, но он тогда не придал этому особого значения, считая, что это просто очередное мошенничество. Теперь всё встало на свои места. Этот хлеб, эти деньги... Всё это шло на финансирование радикалов и чесноковских активистов. «Вот же говно! — Игорь сжал кулаки. — Сидит, значит, в своём уютном кабинетике, пьёт кофеёк и думает, что он самый умный. А его дочка, блядь, страдает. Ну, Барышников, ты, сука, попал! На семьсот миллионов безбашмакских рублей попал!». — По поводу твоего папки, — продолжил Игорь, и его тон стал жёстче, полным праведного гнева. — Слепов, надеюсь, тебе уже всё рассказал. Твой отец, сука такая, мошенник. И ты знаешь, в какой именно сфере. Но радуйся. Это говно попало на семьсот миллионов. В нашем бабле это четырнадцать миллиардов. А откупиться-то ему нечем, так что… его конторка всё, схлопнулась! Допродавался хлебушка вместо игровых приставок, гнида. Вот будет смех, когда он узнает, что мы, обзорщики, побеждаем этих ебучих тиктокеров во главе с Лёшкой, которого он финансирует! Света затаила дыхание. Её глаза расширились от шока. Она не знала, что чувствовать — облегчение или новый, ещё больший страх. — Я... я не знала... — прошептала она. — Пока Слепов не сказал, да. А я только больше фактов навалил, — улыбнулся Радаев, обнажая зубы. — Тех, кто у твоего Ковалёва, который тебя вечерами трахает втихую, хотя знает, что у вас за секс с несовершеннолетними сажают, бабки твоего псевдо-папаши свистнул из сейфа, в десять вечера повязали у твоего любимого бара на Приморской, мне передавали. Поляк Павло Впопчански, местный бизнесмен, имеющий свою фирму по производству сладких напитков «Впопчански и Сыновья», чей головной офис базируется в Гданьске, по наводке Слепова обложил этих двух горе-воров. Их теперь возле параши будут в жопу ебать круглосуточно! Это правосудие, Света, и оно не церемонится. Света слушала, и её лицо медленно менялось. Страх уступал место изумлению, а затем — какому-то странному, почти болезненному, катарсическому облегчению. Она поняла, что мир вокруг неё меняется, и это происходит сейчас, в эту самую минуту, с неумолимой, железной хваткой справедливости, которую вершит человек на другом конце провода. — Я... я думала, я одна. Что всё кончено... — её голос дрожал, но в нём уже не было безнадёжности, а скорее робкая, пробивающаяся сквозь отчаяние школьницы надежда. — В смысле — одна? А Слепов? А Катя Власова? А я, на худой конец? Вот ты как скажешь, как в лужу пукнешь! — громко, заразительно засмеялся Радаев. — Я могу быть твоим другом, даже если не в реале. Я могу быть твоим наставником. Могу помочь тебе разобраться в себе, найти свой путь. Ты просто должна захотеть. Захотеть стать другой. Захотеть быть собой, а не той, кем тебя сделали другие. Внезапно Света, не выдержав, разрыдалась, но это были уже другие слёзы. Это были слёзы облегчения, благодарности и пробивающейся сквозь толщу отчаяния надежды. — Я хочу, Игорь! Очень хочу! — сквозь слёзы проговорила она. — Хватит соли, рядовой Барышникова! — насмешливо, но беззлобно сказал Игорь. — Солдаты, блядь, не плачут! Ты видела когда-нибудь, чтобы кто-то из военных плакал? Я, конечно, не военный ни разу, ты же знаешь, но даже я это понимаю и не позволяю себе сейчас рыдать. Вот и тебе не советую, хоть ты и не военная. Но да, могу сказать, что ты тоже воевала, как мы с ребятами воюем. Ты сражалась за себя, Света, и это — самая важная битва. Ты сражалась против их правил, против правил гнилой системы, которая тебя родила и сделала. Ты прошла свою окопную войну. Ты сильная девушка, это я тебе могу сказать точно. Слушая Игоря, Барышникова внезапно, сквозь слёзы, начала улыбаться. Его слова, его уверенность, его доброта были как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной, тёмной комнате. Она чувствовала, что наконец-то нашла кого-то, кто её понял, кто не осудил, а протянул руку помощи. И это было начало её долгого пути к исцелению. — А почему ты даже не осудил меня? — спросила Света, с сомнением глядя на него через экран. Игорь, глядя на неё, задумался на мгновение. Его взгляд стал серьёзным, но не осуждающим. — Потому что я вижу не то, что ты сделала, а то, почему ты это сделала. Ты была одна, напугана, загнана в угол. И ты сражалась, как могла, пусть и неправильными методами. Я вижу не монстра, которого ты сама из себя сделала, а человека, которому нужна помощь. А я, знаешь ли, не люблю бросать своих в беде, даже если они пока не мои. Теперь у тебя есть шанс научиться сражаться по-другому, по-честному. Есть я, есть Ваня. Есть Катя, другие твои друзья. Ты всегда можешь звонить-писать. Если ты задумала бежать из Безбашмака, тебя никто не неволит, беги. Иначе кто-то из моих бойцов, повстанцев или чесноковцев зацепит тебя пулей случайно, и всё, и кранты Свете Барышниковой. А я хочу, чтобы такая сильная и красивая девушка, как ты, жила. По-настоящему жила. Радаев замолчал, давая Свете время осмыслить услышанное. Он не давил, но его слова звучали как приказ, который невозможно было оспорить. Света вдруг ощутила небывалую лёгкость, словно с её плеч свалился огромный груз. Впервые за долгое время ей не нужно было притворяться, манипулировать, лгать. Игорь видел её насквозь, и это было одновременно пугающе и невероятно освобождающе. Она кивнула, вытирая остатки слёз. На её лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Спасибо, Игорь... Я... я попробую. Я правда попробую. — Вот и отлично. Начинай с малого. С себя. А я всегда на связи, — ответил Радаев, и на этом видеосвязь оборвалась. Игорь убрал телефон в карман. Внутри него разливалось приятное тепло — он знал, что сделал что-то важное. Спасти человека, вытащить его из грязи — это стоило всех рисков. Из лазарета неслышно вышла Галя, поправляющая белый халат. Она улыбнулась Игорю и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было удивительно тёплым и уверенным, как прикосновение человека, постоянно работающего со смертью, но выбирающего жизнь. — Чё, Галюш? — с улыбкой спросил Радаев. — Разбудил я тебя своим бубнежом? — Вовсе нет, — ответила Носова. — Просто тоже немного не спится. Я слышала только конец разговора. Ты умеешь говорить нужные слова, Игорь. Ты уже не просто обзорщик, ты целитель душ. Ты даёшь людям не просто надежду, а инструкцию по выживанию. — Вот как? Тогда давай посидим с тобой, чайку бахнем, — предложил Игорь, сверкнув глазами. — Мне как раз нужно немного… поговорить. Игорь и Галя уселись на скамейку у входа в палатку. Галя налила из термоса чай, и они молча сидели, наслаждаясь теплом и запахом травяного сбора из мяты и чабреца. Ночную тишину нарушали лишь редкие пощёлкивания костра и далёкие крики. Игорь глубоко вдохнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — Знаешь, Галь... — начал он, глядя на дымящуюся кружку. — Когда мы Машку спасали... Я её сразу узнал. По голосу. Я её обзоры смотрел. Она очень красивая. И классная. — Да? — Галя улыбнулась. — И что, она правда такая же, как на видео? — Да. Даже лучше. Там она просто Ефимчик, а здесь... здесь она командир, майор, бля, который за своих стоит горой. Смелая. Блядь, даже слишком, — Игорь вздохнул. — И Оля. Она тоже. Такая... нежная, но в то же время боец. Я... я восхищён ими. Они не похожи на других девчонок, с которыми я общался. Они... настоящие. Они не боятся запачкаться, чтобы защитить то, во что верят. Галя кивнула, отпивая чай. — Не зря Маша и Оля друг друга нашли. Они учились вместе. В Ипинбасском государственном университете. На факультете иностранных языков. Маша на переводчика, а Оля на преподавателя английского. — Серьёзно? Вот это да... — Игорь покачал головой. — А я и не знал. А как они в БЗН попали? — Оля пошла вслед за Машей. Она всегда восхищалась её решимостью, — объяснила Галя. — А Маша... Она просто не могла оставаться в стороне, когда видела, что происходит вокруг. Она всегда говорила, что хочет помочь. И вот... её слова превратились в дело. Оля под завал на проспекте Митина попала, наши её вытащили. Машу на Куликова, возле дома номер шестнадцать, где супермаркет «Семёрочка». Видимо, реставрировать потом будут, как и остальные здания. Игорь замолчал, обдумывая услышанное. Он вспомнил Дашу. Потапова была другой. Она любила стабильность, комфорт, и любая опасность вызывала у неё панику. Они вместе смотрели обзоры на игры, но для Даши это была всего лишь игра, а не отражение реальных ценностей. Она писала ему сегодня, что разочарована в его выборе, в его «безумии», и эти слова ранили его сильнее, чем любая пуля. «Ты обещал мне будущее, Игорь! — проносились в голове её слова, наполненные не любовью, а требованием безопасности. — Какое будущее может быть, если ты рискуешь жизнью каждый день? Ты не тот, кого я полюбила. Ты изменился». Он чувствовал, как что-то внутри него рвётся, как последняя нить, связывающая его с прошлой, мирной жизнью, которая теперь казалась ему чужой и нереальной. — Галь... — начал Игорь, и его голос стал тише, серьёзнее. — У меня есть девушка... Ну, в Новосибирске. Её зовут Даша. Она... она совсем другая. Я думал, мы одинаковые. Похожие. Она тоже любит игры. Но, когда началось это всё, она сказала, что всё это безумие. Она просила меня вернуться, бросить всё. Она не понимает, почему я здесь. — А ты сам понимаешь? — мягко спросила Галя. — Да, — ответил Игорь без колебаний. — Я здесь, потому что это правильно. Потому что я не могу сидеть и смотреть, как мир, который я люблю, рушится. Я не герой. Просто... я не могу иначе. Я почти отошёл от роли наблюдателя. Я больше стал делать контент, чем просто смотреть его. Он сделал глоток горячего чая. — Даша... она не виновата. Она просто боится. Она... она не из тех, кто может бросить вызов. Она хочет быть в безопасности. Я её понимаю. Но... — Игорь замолчал, и Галя терпеливо подождала, когда он снова заговорит. — Я... Я думал, что наша любовь сильнее этого. Но она... она не захотела понять. Она написала мне сегодня, что у нас нет будущего, если я останусь здесь. — Кажется, я кое-что поняла, — сказала Галя, и Игорь вздрогнул от неожиданности. — Что? — с волнением спросил Игорь. — Что она хочет, чтобы ты вернулся домой. Что она не может быть с человеком, который так безрассудно рискует жизнью. Она... она очень тебя любит, Игорь, но её страх сильнее её любви. Она любит идею о тебе, а не настоящего тебя, который ездит на БТРе, командует и держит в руках оружие. Игорь кивнул. Он знал это. Он чувствовал это. Это был не упрёк, а констатация факта. — Но я не могу вернуться, Галь. Я не могу... — его голос оборвался. — Я не могу предать Машу, Олю, ребят. Я не могу предать то, во что я верю. Я... я не хочу быть как Лёшка Чесноков... Я не хочу быть как те, кто отвернулся. Но я боюсь, что она может мне изменить. Она же переписывалась с каким-то гопником, который ей якобы «просто друг». Но я не понимаю, какого хера она дружит с каким-то гопником. Оля мне говорила почему-то, что, мол, Даша любит, но не умеет показывать свои чувства. А дружит она с гопником только потому, что не видит в нём конкурента. Я думаю, она ищет кого-то, кто не будет лучше неё, кто не будет заставлять её расти, кто будет её просто трахать, унижать и бить. Гопник — это типа «безопасно». Такое маргинальное говно никуда не пойдёт, ни за что не умрёт и не совершит подвига. Он — удобная замена мне. Херова замена без риска, без роста, без вызова. Замена, которая только как насадку для члена её использовать будет! Сука… Да и пусть конём ебётся, мразь тупорылая, которой только секс и эмоциональные качели подавай! Если уйдёт, я другую найду! Вон, к Машке уйду, например, или ещё к кому-нибудь! Галя положила руку на плечо Игоря, и её взгляд стал твёрдым, как сталь. — Я знаю. И ты сделал правильный выбор, Игорь. Понимаешь? Она... Даша... просто не была готова к такой войне. А Маша и Оля были. Они и есть твоя настоящая команда. Они твой реальный костяк, а не просто виртуальный фан-клуб. Игорь поднял голову и посмотрел на Галю. В темноте её глаза светились мягким, понимающим светом. Он чувствовал, как от неё исходит не просто сочувствие, а какое-то глубинное тепло и принятие. Это тепло было не таким, как у Даши, которое было связано с комфортом и безопасностью. Тепло Гали было теплотой поля битвы, теплотой человека, который понимает, что такое страх, боль и отчаяние, но всё равно стоит рядом, поддерживая тебя. — Спасибо, Галь... — он улыбнулся. — За то, что выслушала. Мне... мне это нужно было. Очень. — Не за что. Мы все здесь друг ради друга, Игорь. Особенно по ночам, когда... когда страх подступает. Они сидели ещё несколько минут в тишине, наблюдая за медленно восходящим солнцем, которое в Безбашмаке обычно вставало в четыре часа. Солнце всходило не золотисто-розовое, а тускло-красное, сквозь дымку сгоревших зданий. Это был кровавый, суровый рассвет. Внутри Игоря всё ещё была боль от переписки и ощущения скорого разрыва с Дашей, но она уже не была такой острой. Теперь её сменило ощущение спокойствия и уверенности. Он знал, что он там, где должен быть. С теми, кто ему по-настоящему близок. Он знал, что его ждёт новая битва. И он был к ней готов. Вдруг из палатки послышался голос. — Галина Олеговна, можно вас? — позвала рыжая санитарка Ксюша Косых. Галя кивнула, вставая. — Иду, Ксюша. Она сжала плечо Игоря напоследок. — Иди, воин. Отдохни. Утро будет нашим, мой дорогой. Игорь тоже встал. Он пошёл в сторону штаба, но перед тем, как войти, обернулся и посмотрел на Галю и Ксюшу. — Скоро увидимся, девчонки, — прошептал он, и в его голосе была нежность. Галя и Ксюша помахали ему в ответ, а затем он вошёл в штаб, чтобы наконец-то доспать. Он чувствовал себя опустошённым после разговора, но в то же время обновлённым и готовым к новому дню. Он сбросил балласт прошлого и теперь мог двигаться только вперёд.