точка отсчета

***

Есть что-то глубоко трагикомичное в том, как мир начинает оживать по утрам. Особенно, если ты — не жаворонок, а скорее унылый меланхолик в стадии мутации в одеяло. Утро не спрашивает разрешения. Оно просто врывается — со своим хрустом старого паркета, с неприлично бодрым солнцем. Лили поморщилась и зарылась глубже в подушку, но не успела как следует натянуть плед до подбородка, как зашуршали занавески, с противным визгом распахнувшись в стороны. Она медленно открыла глаза — и в первое мгновение ничего не разобрала. Контуры предметов расплывались, а в поле зрения стояло лишь нечто высокое, темное. Постепенно всё стало обретать очертания. Это был Эдди. Он стоял перед окном, спиной к ней, щурился на ранний свет, откидывая занавески в стороны с ленивым, будто немного раздражённым жестом. Его волосы были совсем растрепаны, будто он несколько раз ворочался на диване и сдался, так и не найдя удобной позы. Майка с Metallica помялась и слегка перекрутилась, как-то слишком по-домашнему, слишком… уютно. Лили даже не сразу поняла, почему от его образа вдруг заломило что-то под сердцем. Наверное, потому что он казался здесь таким — своим. Просто человек в собственном доме, который ещё не успел проснуться окончательно. — Доброе утро, Кэрролл, — расслабленно протянул знакомый голос. — Если ты не хочешь в следующие полчаса познакомиться с моим дядей в контексте «это Лили, она просто тут… спала», я бы на твоём месте поторопился. Она приподнялась на локтях, щурясь и морща нос. — Вставать так рано — это насилие. В чистом, дистиллированном виде, — прошептала девушка. Эдди усмехнулся, не оборачиваясь: — Тогда можешь пожаловаться в ООН. Но быстро, пока дядя не вернулся, — Он зевнул, потянулся. Совсем не герой романа, не рокер с постера — а просто парень, в своём доме, в этом дурацком утре, с лукавым голосом и тенью усталости под глазами, — Но я просто уверен, что тебе будет неловко. Да и у меня, если честно, нет желания объяснять, почему я вчера привёл домой девушку и сегодня она в моей футболке. Сама понимаешь. Лили фыркнула и отвернулась в подушку. ”У тебя удивительная способность превращать любую потенциально романтичную ситуацию в неловкую социальную драму," — подумала девушка, но, естественно, не сказала вслух. — Ужас, — пробормотала Кэрролл, снова натягивая плед до подбородка. — Я поставил чайник. Если хочешь — ванная свободна. Только не застрянь там, пожалуйста. В этот момент кровать тихо качнулась — Эдди сел рядом, на край, спиной к ней. Провел ладонями по лицу, чуть сжав пальцами виски. Было в этом движении что-то почти детское — как будто он пытался стереть остатки сна или ночь целиком. Кэрролл молча наблюдала за ним. Внутри у неё медленно тянулась какая-то тонкая, чуть щемящая струна. И, может, она бы ещё немного полежала, просто всматриваясь в линию его спины, но реальность, как обычно, не терпела сантиментов. — Как спалось? — осторожно спросила Лили, облокотившись на локоть. Он на мгновение замер. Обернулся через плечо, и его взгляд был… немного странным. — Извини за это, — резко добавила она. — Сейчас думаю, что могла не быть такой упрямой и просто заночевать у себя, —произнесла девушка, чуть тише, словно обдумывая свои слова прямо вслух. Эдди чуть усмехнулся — одними губами. В голосе прозвучала лёгкая хрипотца: — Всё нормально. Честно. — Его голос был мягкий, непринуждённый, с той самой щепоткой будничного тепла, которое греет куда лучше утреннего солнца. Лили кивнула и, наконец, решилась встать. Поднявшись чуть выше, она собиралась откинуть плед и выбраться из кровати. Ритуал, почти величественный в своей простоте — если бы не одно внезапное воспоминание. Она замерла. Где-то в глубине сознания всплыла деталь вчерашнего вечера, которую лучше бы оставить потонувшей: штаны. Снятые. Аккуратно отброшенные. И, насколько она помнила, никуда не возвращённые. “Чёрт,” — только и пронеслось в голове. Словно под действием тревожной сирены, она тут же втянулась обратно под плед, снова завернулась, натянув ткань до ушей, как в каком-то комическом фильме, и произнесла почти торжественно: — Тебе стоит выйти. Эдди поднял бровь и обернулся через плечо. И всё же, уловив серьёзность в её голосе — а может, просто предчувствуя масштаб катастрофы — поднялся с кровати, делая шаг к двери. — Дай знать, когда станешь безопасной для визуального контакта, — буркнул он, чуть склонив голову набок и уже почти выходя. Дверь за ним закрылась. Лили выдохнула. Глубоко, с надрывом, как будто только что избежала публичного позора на вручении “Грэмми”. Уткнулась лицом в подушку и беззвучно застонала. Но всё-таки… она поймала себя на том, что улыбается.

***

Девушка двигалась быстро, почти по-военному. Было в этом утре что-то беспокойно ю-организующее — как будто кто-то пустил в воздух сигнал тревоги, и теперь надо действовать строго по инструкции, чтобы избежать катастрофы. В роли катастрофы — дядя Эдди, которого она не видела ни разу в жизни, но уже твёрдо знала: встречаться с ним в футболке Мансона, босиком и с лёгким румянцем неловкости на щеках — худшая из возможных идей. Она накинула джинсы, заправила простынь с таким рвением, что, казалось, хотела стереть само воспоминание о том, что несколько часов назад спала здесь, мечтая о руках, запахе и тепле. Подушки легли ровно, одеяло — в аккуратный прямоугольник. Когда закончила, кровать напоминала нечто из витрины мебельного магазина. Даже лучше. Вчера она не была такой опрятной, даже когда впервые сюда вошла. Футболку, в которой провела ночь, она аккуратно сложила и положила на комод — как нечто ценное, требующее уважения, почти как… вещдок. Затем быстро собрала свои вещи, нашла сумку и мельком осмотрела комнату. Словно пыталась запомнить её — запомнить как было здесь утром, как выглядела тень от занавески, как стояла гитара в углу, как пахло. Зачем? Она не знала. Просто хотелось. В ванной Лили умылась, немного посидела, уставившись в зеркало с тем самым выражением: “Что вообще происходит?” И пока холодная вода стекала по её щекам, она думала о том, какой могла бы быть эта гипотетическая встреча с дядей Мансона. Ну если вот представить: она выходит на кухню, а там мужчина лет пятидесяти, с усами, в майке-алкоголичке и с сигаретой в зубах. Или наоборот — вполне приличный дядечка, который скажет: ”А, ты та самая девушка, которую мой племянник притащил поздно вечером, ясно, добро пожаловать.” Всё это могло бы превратиться в забавную шутку. Лили вышла на кухню тихо, почти неслышно, словно опасалась потревожить утренний покой — или то, что от него осталось. Просторное помещение, с чуть облупившейся краской на шкафчиках и мелкими трещинами на кафеле, было наполнено запахом чего-то тёплого — возможно, несуществующего завтрака или вчерашнего чая, дурманящий запах которого ещё витал в воздухе. Эдди стоял у стола, спиной к ней. Волосы всё ещё растрёпаны, но уже по-другому: теперь в этом было что-то нарочито небрежное. Он копался в старом радиоприёмнике, пытаясь поймать станцию — щёлкал тумблерами, шипел частотами, цокал языком. Лили прислонилась к дверному косяку, сложив руки на груди. Несколько секунд просто смотрела. Он выглядел… занятым собой. Своим ритмом, своей тишиной. Не тем Эдди, что отшучивается, прячется за театральной уверенностью. Этот был будто обнажённый в каком-то глубоко человеческом смысле — в треске радиоволн, в сутулых плечах, в припухшем, от неудавшегося сна, лице . Она колебалась. Спросить или нет? Может, не лезть. Может, не сейчас. Может, вообще не её дело. Но ведь ей действительно было интересно. Не из праздного любопытства. А потому что… это же часть его. Того, кем он стал. И возможно, того, кем он быть не захотел. Она осторожно оттолкнулась от стены и сделала пару шагов вперёд. Эдди, не оборачиваясь, спросил: — Уже собралась? — Почти. — Она замялась. — Эдди… Он повернулся на пол-оборота, держа в руках антенну. — М? — Скажи… какой твой дядя? — Она выдохнула, прежде чем снова передумать. — И… где твои родители? Тишина продлилась чуть дольше, чем было комфортно. Эдди опустил антенну и повернулся к ней лицом. — Мой дядя… нормальный мужик, — сказал он наконец. — Курит много. Пьет иногда, все мы не без греха. Залипает на рыбалке. У него есть плед с оленями и мнение о каждом человеке, которого он видит по телевизору. Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — А родители, — снова пауза, Эдди вряд ли хотел сделать ее мучительно тяжелой, но с ответом он тянул конкретно. — Мама умерла. Когда мне было десять, — Он сказал это просто, без пафоса, будто заученную справку. — Отец сидит. Уже давно. До этого учил меня всякой хрени. Скажем так, он считал, что научить сына взламывать замки и угонять тачки — важнее, чем научить ловить рыбу. Типа «папа-практик», не теоретик. Он криво улыбнулся, но в этом не было ни капли лёгкости. — Так что… вот. Скудное семейное древо Мансонов. Весело, правда? Лили молчала, не зная, что ответить. Только кивнула. И вдруг поняла, что чувствует не жалость. Не неловкость. А… уважение. Потому что он не был сломлен этим всем. Только стал сложнее. Глубже. Словно Эдди почувствовал её молчание, он пожал плечами: — Я на самом деле рад, что ты спросила. Просто не хотелось, чтобы ты узнала это от кого-то другого, — он усмехнулся, но в голосе прозвучало что-то едва заметно уязвимое. — У многих людей… мнение обо мне уже готовое. Жуткий. Устрашающий. Потенциально опасный. Бла-бла-бла. Лили чуть наклонилась вперёд, взгляд её был спокоен, но в голосе — что-то упрямое, едва слышно дрожащая нота убеждённости: — Если бы я и услышала от кого-то что-то… гадкое о тебе, — она сделала паузу, — то уже бы не поверила. Ни за что. Эдди резко поднял на неё свои темные щенячьи глаза. В его взгляде что-то дрогнуло — как будто на долю секунды с него сняли броню, и стало видно, что там внутри. Он не ответил сразу, просто смотрел, будто проверяя: это точно было вслух? Тем временем Кэрролл продолжила. — У всех всегда «жуткий, странный», пока не приглядишься. А потом оказывается, что он просто глубоко увлечен, вовсе не сатанинской, фэнтезийной игрой, любит рок-группы, а также слушать громкую музыку и чай по вечерам. Да и если бы я верила всему, что говорят, а говорят достаточно, я бы здесь не стояла, Эдди. Её голос был тихим, но в нём была правда. Без намёков. Без тонкой игры. Просто факт, который, казалось, сама Лили осознала только в момент, когда произносила его вслух. Слова повисли в воздухе, не рассеиваясь, а будто застывая между ними, как туман перед грозой — почти прозрачный, но ощутимо плотный. Казалось, даже звуки немного стихли. Комната, залитая рассеянным дневным светом, будто отдалилась от реальности. Между ними не было прикосновений, не было намёков или поспешных взглядов. Только это — тишина, напряжённая, но не гнетущая. Словно оба остались в той точке, где многое становится яснее, но говорить уже не обязательно. Эдди чуть повёл плечами, как будто сбрасывая с себя что-то лишнее, и снова посмотрел на Лили — уже не с прежним удивлением, а будто иначе. Спокойнее. Теплее. И, возможно, с лёгкой тревогой — как человек, который не ожидал, что кто-то ещё может увидеть его с такой стороны. Затем он резко вдохнул и отвёл взгляд. Его пальцы привычно потянулись к запястью, проверяя время. Взгляд на циферблат, и всё возвращается: движение, суета, мир за пределами этой комнаты. — Чёрт, — пробормотал он почти себе под нос. — Теперь действительно пора. Дядя может быть здесь с минуты на минуту. Он посмотрел на неё снова, будто подбирая слова. Не из неловкости — скорее, чтобы не разрушить хрупкую ткань утреннего спокойствия. — Подвезти куда-то? — спросил он тихо, чуть откашлявшись, словно придавая голосу обыденную окраску. Лили на секунду замялась, как будто соображая, что в такие моменты вообще надо отвечать. Вернуться домой… логично. Там ждёт кровать, душ и, вероятно, слегка обеспокоенные родители, которым следует хотя бы намекнуть, что её не продали на органы. Но желание… нет, его не было. — В видеопрокат, — сказала она, почти сразу. Эдди хмыкнул и, не глядя на неё, потянулся за курткой, висевшей на спинке стула. — Конечно.

***

Машина мчалась по почти пустым улицам Хоукинса, и единственный звук, заполнявший салон, был глухой рокот мотора. Лили смотрела в окно, но не видела пейзажа — только расплывчатые пятна деревьев и домов, несущихся мимо. Она думала, что должна бы что-то сказать. Что-то лёгкое, чтобы разрядить воздух. Или, наоборот, серьёзное, чтобы не тянуть. Но слова цеплялись где-то за внутренний шум, будто мешали сами себе. За последние сутки произошло слишком много. Она ночевала у него. Она узнала о его семье. Сказала вслух вещи, которые, быть может, вообще не должна была говорить. И теперь ехала с ним в полной тишине, как будто то утро было сном, а это — уже пробуждение. Иногда Лили бросала взгляды в его сторону. Эдди сидел, слегка наклонившись вперёд, с одной рукой на руле. Усталость всё ещё виднелась в линиях лица, но он, кажется, тоже не спешил нарушать молчание. Не спрашивал, не торопил. Просто вёз. Интересно, о чём он сейчас думает? — промелькнуло у неё. Но дальше фантазии не шли. Потому что в голове крутилось одно: я не хочу домой. Когда знакомый фасад видеопроката возник за поворотом, машина притормозила у обочины. Она тут же потянулась к сумке, будто собираясь выскочить первой. Занервничала. Слишком очевидно. И в тот момент, когда пальцы сжали ремень сидения, голос Эдди прорезал тишину, неожиданно чёткий: — Лили. Когда он произнёс её имя, что-то внутри девушки будто перещёлкнуло — не громко, не драматично, а тихо, почти неуловимо, как если бы в комнате вдруг сместился воздух. Не имя даже — интонация. Как он это сказал. Спокойно, просто… но слишком прямо, слишком в точку. И Лили, привыкшая к тому, что её зовут в спешке, вскользь, с оттенком раздражения или по долгу обстоятельств, вдруг почувствовала себя пойманной. Неосознанно, но точно — будто её имя стало не просто обозначением, а обращением, прикосновением, знаком того, что её видят. Это было странное ощущение — между теплом и тревогой. Почти неловкое. Сердце сделало крошечную паузу, и в этой паузе уместилось всё: и нежелание придавать значения, и невозможность не заметить. Она обернулась. — У нас с парнями будет концерт, — сказал он, не глядя на неё. — В пятницу. В «Hideout». Лили застыла с ремнем в руках. Просто глядела на него, не сразу поняв, к чему это. Он продолжил, с тем ленивым сарказмом: — Обычно нас приходит послушать толпа фанатов, — добавил он, с выражением, граничащим с трагическим. — Человек пять. Иногда даже шесть, если кто-то из пьянчуг приведет свою бабулю. Лили фыркнула, тихо. — Вау. Такой ажиотаж. Как вам удаётся сдерживать поклонников? — Мы пользуемся секретной тактикой. Называется «играем громко, поём мимо нот и пугаем случайных прохожих». Работает безотказно, — он, наконец, повернул голову, уже с улыбкой скользнув по ней взглядом. — Но ты… ну, если вдруг захочешь… можешь прийти. Посмотреть на всё это безобразие. Лили прикусила губу, улыбнулась краешком рта. — А если я не вынесу напора вашей славы? — Уйдёшь в антракте. Или в самый драматичный момент сбежишь, хлопнув дверью. Я даже сделаю вид, что не заметил. Он сказал это легко, с привычной насмешкой над собой, но в словах чувствовалось: ему не всё равно. Он действительно хочет, чтобы она пришла. Просто не умеет просить об этом прямо. — Заманчиво, — сказала Лили, всё ещё с улыбкой. — Посмотрю, не перегружен ли мой график социальными событиями. — Конечно. Ты же известная тусовщица. Крутая работа, домашние скандалы, разбитые сердца… — Забыл утренние драмы в чужих футболках, — добавила она, глядя в окно. И оба, на мгновение, замолчали. — Так что? — тихо сказал он после паузы. — Подумай? — Подумала, — ответила она и посмотрела на него в упор. — Я приду. Эдди поджал губы, едва заметно качнулся вперёд, словно информация, которую он сам же услышал, нуждалась в какой-то физической фиксации. Кивнул — себе, не ей, и отвернулся к окну. Окно было пыльным, прохладным от внутреннего конденсата, и в нём отражалась смазанная копия Лили — чуть наклонившаяся вперёд, с распущенными волосами, с тем выражением, которое бывает, когда не знаешь, как прощаться. Он кашлянул, сжав кулак у рта, будто в этом кашле застряли ещё какие-то слова, но не дал им выйти. Только бросил: — Ладно. Тогда… увидимся. — Увидимся, — эхом отозвалась она, открывая дверь. Порыв ветра тут же вломился в салон, захватив с собой уличную прохладу и еле уловимый запах бензина. Лили вышла, захлопнула за собой дверь — не громко, но с ощущением точки в конце строки. И пока она шла к дверям видеопроката, чувствовала на себе его взгляд. Не колючий, не тяжёлый — просто присутствующий. Внутри было почти пусто. Пахло картоном, кофе и старым пластиком, а из глубины доносился какой-то старый саундтрек — «Footloose» или, может, что-то из Journey. Лили сунула руки в карманы, будто так можно было спрятать волнение, и на секунду замерла, оглядывая знакомое помещение. — Лили Кэрролл? — Стив вытянул шею, оглядывая девушку, как будто она могла оказаться галлюцинацией. — В свои нерабочие дни ты редко сюда заходишь. Он стоял, слегка сутулясь, с журналом проката в одной руке и карандашом в другой. Сзади, за стойкой, раздался глухой стук — это Робин уронила стопку дисков, и, поднявшись, скользнула взглядом к окну. Там, на обочине, в последний момент мелькнули задние фонари чёрной машины с криво наклеенным черепом на стекле. Машина свернула за угол и исчезла. — Эй… — медленно протянула Робин. — Слушай, а это… не…? Стив сразу выпрямился, глаза сузились, а после его лицо окаменело. — Машина Мансона. — он не уточнял, он был в этом уверен. Харрингтон перевел вопросительный взгляд на Кэрролл. — Угу. — Робин прищурилась. — Очень похоже. Прямо подозрительно похоже. Она стояла здесь всего минуту… и ты, Лили, по стечению обстоятельств, только что вошла с улицы. Что это было? Экскурсия по достопримечательностям Хоукинса от самого Эдди Мансона? Лили остановилась в проходе, не двигаясь. Ни растерянности, ни улыбки. Только лёгкое напряжение в линии плеч. — Ты же… не вышла из его машины, да? — Стив смотрел на неё с подозрением, но не враждебно — скорее как старший брат, внезапно узнавший, что его младшая сестра зависает с каким-то мутным парнем. — Лили, пожалуйста, скажи, что ты не каталась с тем типом. — Эдди не… — начала она, но оборвалась. Вдохнула носом. Пожала плечами. — Это не то, о чём ты думаешь. — Так объясни, о чем надо думать? — Стив скрестил руки на груди. — Так получилось, он просто подвёз меня, — бросила она, слишком ровным голосом. — Не устраивай допрос. Робин, уловив напряжение, сделала шаг в сторону и вмешалась, голосом чуть мягче: — Эй. Всё нормально. Просто ты выглядишь… не как обычно. Что случилось? Лили помолчала. Взгляд её скользнул по полкам, по знакомым деталям — сколы на кассе, пятно от кофе рядом с розеткой, торчащий угол постера с Брюсом Уиллисом. — Я… — начала она, потом чуть усмехнулась, сама себе. — Просто захотела провести немного времени в компании, которая не сводит меня с ума. Вот и всё. Робин кивнула с лёгкой полуулыбкой, ни капли осуждения, только тёплое: “понятно”. Стив всё ещё стоял с надутым видом, как будто хотел что-то возразить, но слова не приходили, поэтому выдал с лёгким, почти примиряющимся оттенком: — Ну, значит, ты пришла по адресу. Мы тут вообще — синоним абсолютного спокойствия и гармонии. И Лили, вопреки своему внутреннему напряжению, вдруг тихо рассмеялась. Это была не яркая, не открытая улыбка — скорее выдох облегчения. Как будто трещина в неловкости слегка затянулась. — Рад, что ты оценила, — добавил Стив, чуть приподняв бровь. — Я, знаешь ли, в последнее время работаю над своим образом. Хотел перейти на дзен, но Робин мешает. Она слишком активная и вечно орёт. — Харрингтон, чья бы корова мычала… — отозвалась Робин, уже доставая из-под стойки стопку кассет для Кэрролл, чтобы та не стояла без дела, — Ты, конечно, живёшь как монах, только и делаешь, что медитируешь под “Backstreet Boys”. — Один раз! — с возмущением поднял руки Стив. — Я один раз включил их, чтобы отвлечься от внутренней боли, — почти обреченно, но с явным оттенком шутки сказал парень. — Это было… духовное очищение. — Это было неловко для всех, кто был в здании, — парировала она, протягивая Лили подборку новинок для расстановки. Девушка взяла кассеты, и даже пальцы не дрожали — они просто сжали гладкие коробки, как будто это и было спасением. Простая, чёткая задача. Она ушла в зал, двигаясь между полками, и по дороге подслушала, как Робин и Стив снова спорят — на этот раз о том, стоит ли переснимать «Челюсти» или это преступление против киномира. В течение следующего часа всё медленно входило в ритм. Стив пробивал кассеты, изредка сверля кого-то взглядом — особенно парня, который пришёл за «Пятницей, 13-е», а ушёл с комедией про собак. Робин сортировала полки, время от времени ворчала на систему классификации, которую сама же и придумала. Лили методично расставляла диски и вставляла обложки в нужные ячейки, иногда мимоходом бросая реплику в сторону друзей. — А можно я поставлю музыкальную полку по алфавиту? — крикнула Робин. — Или ты, Стив, снова решишь, что “AC/DC” надо ставить между “Zorro” и “Маппетами”? — Это было экспериментальное решение, — сказал Стив, не поднимая головы. Они работали, болтали, спорили, поддевали друг друга — те самые лёгкие подколы, которые давно стали частью их повседневной жизни. Каждое слово, произнесённое с иронией, каждый смех, каждый взгляд, который они обменивались, создавали ту непередаваемую атмосферу, в которой не нужно было ничего объяснять. Всё было уже ясно, так просто и естественно, как если бы они были частью какого-то уже давно налаженного механизма, где каждое движение несло за собой другое, а время просто текло мимо. И в этой живой, немного хаотичной атмосфере, где звуки кассового аппарата смешивались с лёгкими подшучиваниями, с шорохом дисков, с улыбками, Лили почувствовала, как постепенно её напряжение начинает утихать. Это было нечто большее, чем просто работа. Это была компания, которую она могла назвать своей. Без вопросов, без давления. Они просто были рядом. Лили могла позволить себе не думать о том, что произошло за эти дни. Робин и Стив — без лишних претензий, без агрессивных попыток прощупать её личное пространство — просто продолжали свои разговоры, угощали её новыми смешными историями. Тут не было нужды скрывать свои чувства или решать, что сказать, чтобы не выглядеть странной. Здесь можно было быть собой. Без масок. И вот, в этот момент, в чём-то почти магическом, Лили поняла, как сильно ей не хватало таких простых вещей. Это было как мягкий дождик, который вдруг затихает после бурной грозы — нет грома, нет молний, а только тёплая, расслабляющая тишина, в которой можно просто плыть. И хотя на заднем плане всё ещё оставались её мысли, события, воспоминания, это пространство стало тем, что сейчас было важным. Этот момент с друзьями, с их странной привычной динамикой, — и она здесь, среди них, без необходимости оправдываться или делать что-то особенное. Работа шла своим чередом. Робин раскладывала новинки по полкам, время от времени вслух комментируя обложки — то с восхищением, то с полным презрением. Стив проверял возвраты и параллельно спорил с ней о том, кому доверить оформление витрины в следующем месяце. Лили то помогала, то просто бродила между стеллажами, подхватывая коробки, сортируя кассеты, подставляя плечо в привычной рутине. И чем дольше она находилась среди них, чем глубже погружалась в это лёгкое, слегка хаотичное течение, где всё было живо, просто, по-настоящему — тем отчётливее ощущала, как постепенно оттаивает изнутри. Не всё, нет. Не до конца. Но достаточно, чтобы позволить себе немного думать не о себе. А о нём. Мысль вспыхнула неожиданно. Не как план, не как решение, а как мягкое, чуть колкое воспоминание: “У нас с парнями будет концерт. Обычно приходит человек пять. Иногда даже шесть, если кто-то из пьянчуг приводит бабулю.” Лили усмехнулась про себя, вспомнив, с какой напускной бравадой он это сказал, но с какой, на самом деле, робкой надеждой это прозвучало. Как будто ему всё равно… но это не так. Она остановилась возле прилавка, положила на него коробку с отсортированными лентами. И прежде чем успела передумать, как-то небрежно — слишком небрежно, чтобы быть убедительной— обронила: — Кстати, в пятницу в “Hideout” концерт. Corroded Coffin играют. Стив тут же поднял взгляд. Робин замерла, слегка повернув голову, и в наступившей на миг тишине Лили тут же пожалела, что открыла рот. — Corroded Coffin? — переспросил Стив, и в его голосе мелькнуло узнавание. — Разве это не группа Эдди Мансона? Голос был спокойный, но в этом спокойствии Лили уловила почти слишком явный интерес. И тогда она поняла — они, конечно, сложили пазл. И момент, когда она вышла утром из его машины, тоже не прошёл мимо. Робин сдержанно кивнула, переглянувшись с Стивом, будто безмолвно подтвердив какую-то догадку. Но ни один из них не произнёс ни слова. Ни шутки, ни вопроса, ни сарказма — ничего, за что Лили могла бы зацепиться или начать защищаться. Она снова почувствовала лёгкий жар в щеках, но взяла себя в руки. — Ну… если хотите, можем сходить вместе. — Её голос прозвучал чуть тише. — Я подумала, что… ну, им может не помешать немного зрителей. Робин первой снова вернулась в движение. Она одарила Лили короткой, тёплой улыбкой и кивнула: — Почему бы и нет. У меня в пятницу вечер свободен. Идеальное время для шумного андеграундного опыта. Стив в этот момент уже снова заглянул в блокнот с графиком, отчасти чтобы скрыть выражение лица, отчасти — чтобы дать Лили пространство. — Я… посмотрю. Возможно, задержусь на встрече. — Он не поднял взгляда, но его тон был почти примирительным. — Или, может, подъеду позже. Если что — не ждите. Лили слабо улыбнулась. Она услышала в его словах не равнодушие, а попытку быть деликатным. И она была за это благодарна. — Хорошо, без проблем. Робин хлопнула ладонью по кассе. — Тогда решено. Поддержим местных героев. Или хотя бы — главного местного сумасшедшего. Лили рассмеялась, и что-то внутри действительно немного отпустило. Никто не стал копаться в деталях. Никто не полез за подтекстами. Но в этом молчании между ними всё равно было сказано больше, чем в любом диалоге.

***

Дом не заметил её отсутствия. Или сделал вид. Лили не ждала сцен — и всё же где-то глубоко в груди теплилась наивная надежда, что кто-то хотя бы спросит, где она была. Что заметят. Но всё прошло в том же, холодном и вымученно-вежливом ритме: мать мельком кивнула, отец, не отрываясь от новостей, пробормотал что-то нейтральное. Словно её отсутствие было частью интерьера — временной тенью, не заслуживающей внимания. Атмосфера осталась прежней — вычищенной от тепла, напряжённой, как перед бурей, которой никто так и не позволяет случиться. И потому — вечер с Мэй и Кэсси казался спасением. Как и было когда-то заведено, почти случайно, без особых планов. Чужая комната, пачка чипсов, мятая кола, чей-то старый плеер с кассетой, где музыка всё время немного фонила. Они сидели на полу, привалившись к кровати, подкидывая друг другу реплики, болтая о школе, о странных учителях, о планах на выходные — и всё это, казалось, происходило в отдельной капсуле времени, не имеющей ничего общего с внешним миром. — …и потом он такой: «Вы хотите, чтобы я взял вас в команду по экономике?!» — Мэй закатила глаза и уронила голову на подушку. — Да я едва могу сложить два и два без калькулятора. — Ну, по крайней мере ты не оказалась в группе с Дженни и этими её вечными шутками про cheer squad, — Кэсси фыркнула. — Я чуть не задохнулась от вторичного стыда. Лили смеялась вместе с ними — действительно искренне. Было хорошо просто слушать, быть среди них. — А ещё помните того типа, что появился на репетиции у Майка? — вдруг сказала Кэсси, перекусив чипс и шумно облизав пальцы. — С длинными волосами и кучей колец на пальцах. Выглядел так, будто сбежал с обложки альбома Metallica. — Господи, да, — Мэй хихикнула. — Я сначала подумала, что это чей-то двоюродный брат из большого города. А он, оказывается, просто… ну, он. — Он будто вечно играет какую-то роль, — Кэсси надула щёки и медленно выдохнула, — но, блин, в этом что-то есть. Он такой, типа, “мне пофиг”, а потом вдруг выдаёт что-то неожиданно умное. Меня это бесит. — Ага. Он странный, — Мэй кивнула, жуя. — Но не как Джош, который нюхает маркеры. У него эта… не знаю. Взгляд такой. Как будто всё давно понял. Лили замерла. Она не подала виду, но сердце словно чуть ускорило ритм. Описание было расплывчатым, почти случайным — и всё же она поняла о ком речь . Слишком точно, слишком узнаваемо. — Он не из наших, — продолжила Кэсси. — Но я бы посмотрела, как он играет. Говорят, они снова что-то готовят. Может, будет не так ужасно, как в прошлый раз. — Ха, это когда провод замкнуло, и всё чуть не взлетело к чёрту? — Мэй захохотала, — Я думала, это байка. — Ну, Хендерсон после этого целую неделю шарахался от розеток, — добавила Кэсси, закатив глаза. — Так что, видимо, правда. Обе снова рассмеялись, и Лили — вместе с ними. Но уже чуть тише. Глубже. Где-то внутри неё теплилось странное чувство.

***

Гул в старом зале был как от тяжёлого сна, который никак не удаётся стряхнуть с плеч. Пахло пылью, сыростью и чем-то сладким — то ли выдохшимися леденцами, то ли пролитой колой, в которую кто-то наступил. Над головами медленно плавали световые пятна — жёлтые, мутные, как лампы на заброшенной станции. Где-то трещал усилитель, не выдерживая натиска гитарной петли, и всё это складывалось в странное, хаотичное целое, как будто вечер сам не знал, чем собирается закончиться. Толпа была шумной — почти агрессивно живой. Кто-то стучал кулаками в такт, кто-то пританцовывал с банкой пива в руке, переговариваясь, будто каждый знал здесь каждого. Лица вспыхивали и исчезали под тусклым светом, и казалось, будто сама музыка дышит сквозь стены. Лили стояла у стены, немного поодаль от центра, — слишком близко подходить было бы странно. Она не сразу поняла, сколько народу собралось: точно не пять человек, как уверял Мансон. Возможно, он просто прибеднялся. Или, может быть, не хотел, чтобы она ждала чего-то особенного. Но в зале было оживлённо, почти до тесноты. Склад напоминал что-то между старым ангаром и концертной катакомбой: бетонный пол с тёмными пятнами, ржавые балки под потолком, обмотанные проводами, глухое эхо, в котором сливались смех, случайные выкрики и скрежет настройки инструментов. Свет, казалось, поступал из ниоткуда — он рвался наружу тусклыми оранжево-красными всполохами от прожекторов, мерцал на кольцах, серёжках и зрачках, превращая лица в маски. Толпа шевелилась, как волна. Кто-то присел прямо на пол, кто-то стоял с бутылкой в руке, кто-то завис у колонны с отрешённым видом. У дальней стены тянулся нестройный ряд усилителей и комбиков, подиум ещё пустовал, но было понятно: всё уже на грани. Всё уже на предвкушении. — Господи, — прошептала Робин, поворачиваясь к Лили с искренним восхищением. — Это же безумие. Настоящее. Настолько живое, что страшно дышать. Она улыбнулась широко, как ребёнок, оказавшийся внутри любимого фильма. Лили только кивнула, глядя по сторонам — в этой какофонии было что-то родное. Или нужное. Как кислород, к которому ты привыкаешь только после долгого времени под водой. — Подожди, — Лили чуть вытянулась, прищурившись. — Там… кажется, Дастин. И Майк. И… Лукас? С кем это он? — Рыжая девочка? — Робин подалась вперёд, щурясь в сторону знакомой четвёрки. — Это Макс, вроде. Они встречаются, если ничего не поменялось. Хотя… — Она пожала плечами. — Я теряюсь в этих подростковых драмах. Они всё-таки подошли. Немного неуверенно, будто пересекли границу, которую никто не обозначал, но все чувствовали. — Ну надо же, — Лили первой нарушила паузу. — Никогда бы не подумала, что встречу вас именно здесь. Дастин вскинул голову, его лицо на секунду вытянулось от удивления, а потом расплылось в радостной улыбке. — Лили! Вот это да! Сколько лет, сколько зим. — Он наклонился вперёд, перекрикивая шум. — Ты к кому пришла? — Послушать музыку, как и все, — уклончиво ответила она. Улыбка была осторожной, но настоящей. Майк кивнул коротко, сдержанно. Лукас бросил взгляд на Робин, потом на Лили, как будто пытался вспомнить — знали ли они друг друга когда-то ближе. Макс просто вскинула брови: — Мансон твой знакомый? Лили почувствовала, как внутри что-то заерзало, едва заметно, как песок под ногами, если стоять слишком близко к прибою. — Не то чтобы знакомый. — Она чуть прикусила губу. — Но… да, наверное. Свет мигнул. Где-то у сцены гитара дала пробный, хриплый рёв. Один только звук, не то нота, не то просто стальной скрежет по струнам — и в груди у Лили что-то болезненно дёрнулось. Как будто внутренности сжались в маленький кулак. Кто-то из толпы выкрикнул что-то нечленораздельное, в ответ раздались свист и хлопки, но всё ещё оставалось на грани — затяжной вдох перед прыжком в воду. Желудок сворачивался медленно, неторопливо, словно осознавая, во что она только что вляпалась. Никакая это была не «пара человек» — сотня, может больше, и все они смотрели в одну точку. Она попыталась сделать вдох, но воздух показался густым, будто тёплым медом кто-то залил лёгкие. — Смотри, смотри, сейчас выйдут, — Робин возбуждённо забарабанила пальцами по её плечу. — Ты видишь это?! Господи, как в кино, только лучше. Я думала, тут будет два с половиной человека, а это… Это ж почти как Kiss на разогреве! Преувеличивать она умела. Лили мельком взглянула на Бакли, не зная — смеяться или спрятаться за спинами. Робин светилась. Её и правда чуть потряхивало от нетерпения, от какого-то чистого восторга, который редко встречается у взрослых. Она ещё не знала, что именно их ждёт, но уже верила, что это будет нечто. Лили перевела взгляд вперёд, туда, где прожекторы медленно пересекались в хаотичных линиях, прорезая полумрак. Майк и Дастин стояли так, как будто сейчас увидят не просто группу, а кого-то своего. Родного. Почти сказочного. У Майка челюсть едва не отвисла, глаза горели. Дастин привстал на носки, вытянул шею, как будто боялся, что кто-то закроет ему обзор. Он то и дело хватал воздух ртом — как рыба, выброшенная на берег. — Они же… они правда начинают, да? — прошептал он, скорее себе, чем кому-то. — Это обалденно! И в этот момент Лили поняла, что для них это не просто местная группа с дурной репутацией. Что Мансон — не просто Эдди, парень с кассетой и самодельными афишами. Для кого-то он — больше. Символ. Возможно, единственный взрослый, которому они могли аплодировать не из вежливости. Внутри неё всё ещё жалось. Но уже не от страха. Больше от какого-то странного трепета, как перед чем-то большим, чем ты сама. И когда гитара зарычала вновь, уже увереннее, уже с вызовом, кто-то рядом вскрикнул — и в этот момент ожидание наконец лопнуло.