инсомния

***

Master of puppets - Metallica

Гул толпы накрыл, как накрывает большая волна: шумом, давлением, ожиданием. Свет ударил по сцене, но не полностью — только обозначая силуэты. Один за другим начали выходить участники группы, и с каждой фигурой, появлявшейся в ярком свете, напряжение становилось почти физическим. Гитара затихла — словно затаилась. И тут ударили барабаны. Дерзкий, отрывистый ритм, отбиваемый с точностью пульса. Он нарастал, завораживал, будто с каждой секундой всё больше собирал в себе силу, чтобы обрушиться. И когда ритм достиг пика — снова врезалась гитара. И когда она вновь взвыла — на этот раз звонко, зло, с хищной грацией, — вместе с ней появился он. Та самая угловатая гитара, с которой он стоял напротив неё — всего несколько дней назад, в комнате, где пыль на окнах ловила свет. Гитара, которая тогда играла только для неё. Лили почувствовала, как внутри всё сжалось. С той самой ночевки прошло всего три дня — но ощущение было таким, будто она его видит впервые. Эдди Мансон был другим. Нет, не переигранным — освобождённым. Его волосы казались гуще, пышнее, вьющиеся пряди свободно падали на плечи, а лицо теперь было открыто: лоб расчистили две пряди, разошедшиеся в стороны, словно кадр из рок-журнала. Чёлка исчезла, и как будто вместе с ней — весь прежний образ. На нём была рваная, будто вручную растерзанная безрукавка — слишком тонкая для сцены, слишком хрупкая для того, чтобы скрыть хоть что-то. Лили задержала дыхание. Его руки… чёрт возьми. Всякий раз, когда он делал движение — а на сцене он не стоял, он жил в каждом аккорде — мышцы на руках будто вспыхивали. Бицепсы перекатывались под кожей, рельефно и яростно, будто каждая нота шла оттуда. И татуировки… в этом свете, в этом грохоте, они стали не просто картинками — почти ожили. Она не могла оторвать глаз. В этой секунде он был недосягаем. Тот самый Эдди, что спорит с продавцом из-за цены на шоколадку, остался где-то там, за пределами этой сцены. А здесь был кто-то другой. Кто-то, кого она, возможно, только начинает узнавать. Толпа кричала. Гитара выла. Робин что-то выкрикивала ей в ухо — но Лили ничего не слышала. Всё, что было — это он. И та ярость, и свобода, с которой он резал аккорды, будто выпускал на волю всё, что никто из них не осмеливался сказать вслух. Он стоял, широко расставив ноги, как будто сам был частью сцены, незыблемым элементом её конструкции. Его правая рука срывалась вниз по струнам с хищной точностью, левая вырисовывала аккорды, будто вырезала их ножом на металле. Пальцы скользили, цеплялись, стирались до костей — так это выглядело. И всё же в нём не было ни капли боли — только отдача, жажда выплеснуть звук, будто гнев, сквозь этот усилитель, прямо в сердца. Его лицо — сосредоточенное, сосредоточеннее, чем она когда-либо его видела. Ни одной той полуулыбки, с которой он обычно отпускал шутки. Ни намёка на рассеянность. Лоб чуть нахмурен, глаза прищурены. Он не позировал. Не играл на публику в привычном смысле. Он и сам стал музыкой — сырым, живым нервом, который гудел, вибрировал, жил в каждом ударе, в каждом рёве динамиков. На его виске блестела капля пота, волосы падали на лицо, но он не отбрасывал их — будто не чувствовал ничего, кроме этого одного, пульсирующего ритма. Свет выхватывал его то вспышками, то резкими тенями, как в старом клипе, снятом на потрёпанную плёнку. Его тень, размноженная и расплывчатая, бегала по заднику сцены — как будто даже свет пытался догнать его, но не успевал. И чем дольше он играл, тем отчётливее Лили понимала — для него это не просто концерт. Это исповедь. Исповедь на громкости 110 децибел. Дастин, Майк и Лукас, словно забыв, что в зале полно людей, скакали как заведённые. У кого-то в руках мигал фонарик, кто-то махал рукой в воздухе под ритм, но эти четверо — они будто переживали личную победу. Дастин подпрыгивал и кричал: — Вот он, вот он! Смотрите, как он выдает! — Хендерсон с трудом выговаривал, пытаясь не задохнуться от восторга, — Боже, да это же наш Эдди! — Это лучше, чем на репетиции! — орал Майк. Макс рядом не кричала, но глаза у неё были такими же горящими. Она усмехалась краем рта и немного покачивалась в ритме. Робин, прижавшись плечом к Лили, трясла её за рукав и громко говорила в самое ухо, перекрикивая грохот: — Если он сделает ещё один такой выпад на гитаре — и я серьёзно начну копить на тачку. Поеду за ним хоть в Техас, хоть в преисподнюю. Пусть только играет! Лили только улыбнулась, не в силах оторвать взгляда от сцены, от Эдди, растворённого в этом диком, необузданном вихре. Казалось, всё замерло, кроме него и звука, который он вытаскивал из гитары, будто наизнанку выворачивал душу. И тут — чья-то ладонь легла ей на плечо. Тихо, почти бережно. Лили обернулась — и увидела Стива. Его волосы были растрёпаны, как будто он бежал сюда, а лицо светилось — смесью лёгкого шока и восхищения. — Я это слышал, Лил, — наклонился он к ней. — С другого конца города. Даже не стал спрашивать адрес — просто поехал на шум. Робин скосила взгляд на Стива и с шумным вздохом сказала: — Тебе срочно нужно брать в руки инструмент, Харрингтон. Иначе навсегда останешься просто “тем самым с идеальной укладкой”! Стив закатил глаза, но без злости — скорее с привычным выражением обречённого терпения, которое у него всегда возникало при виде особенно воодушевлённой Робин. — Она просто шутит, — поспешно вставила Лили, наклоняясь ближе к нему. Её голос прозвучал мягко, почти извиняюще, но с лёгкой улыбкой. — Наверное. Концерт продолжался, и грохот барабанов сливался с криками толпы, будто расчищая пространство только для того, чтобы в нём стало легче дышать. На сцене Эдди что-то крикнул в микрофон — что именно, разобрать было трудно, но его голос легко пробился сквозь шум. Кто-то из толпы поднял вверх зажигалку, и вскоре огоньки, будто искры, начали рассыпаться среди людей. Казалось, этот вечер не собирался заканчиваться.

***

После той самой песни, что будто перевернула весь зал, взорвала воздух и вывела каждого из толпы на пик восторга, группа перешла к другой композиции — менее яростной, но не менее цепляющей. Музыка продолжалась, одна песня перетекала в другую, словно волны, и эта энергия, вибрация пола, света, голосов — всё сливалось в одно живое существо. Где-то между песнями, в ту короткую паузу, когда гитарные аккорды ещё звенели в ушах, Лили заметила, как Эдди обернулся к басисту и что-то сказал, наклонившись ближе к уху. Тот коротко кивнул. Эдди передал гитару помощнику у сцены, как будто на время сдавал оружие, и, не делая шоу из своего ухода, спрыгнул со сцены вбок, растворяясь в тени закулисья. Лили проследила за ним глазами. Всё произошло быстро, почти мимоходом, но почему-то её внимание зацепилось именно за это движение — будто в шуме и хаосе музыка вдруг сделала паузу только для неё. Он шёл быстро, не оборачиваясь, лавируя между людьми, и через несколько секунд скользнул в сторону чёрного хода. Толпа была плотной, как тесто, в которое кто-то уже запустил руки. Музыка снова зазвучала — без Эдди, но всё ещё громко, напористо. Кто-то прыгал, кто-то что-то выкрикивал, в воздухе пахло пивом, потом и ещё чем-то сладковатым и тяжёлым. Свет метался, отсекая лица и вспышками вырывая силуэты. Лили стояла с краю, всё ещё не до конца веря, что действительно увидела, как он уходит. Но он ушёл — быстро, не оглядываясь. И что-то внутри неё, словно нетерпеливый шёпот, потянуло вперёд. Она шагнула — сначала один раз, затем ещё, нащупывая пространство между телами, локтями, куртками и руками с пластиковыми стаканами. Толпа не хотела отпускать. Каждый шаг приходилось вырывать, пробивать, продираться сквозь чужие разговоры и смех, сквозь свет и тени. Кто-то невзначай толкнул её плечом. Где-то рядом зазвенела бутылка. И вдруг — отчётливо, почти как будто в тишине — она услышала голос Робин: — Лили? Лил! Ты куда?.. Она обернулась бы — если бы могла. Но не стала. Голос её подруги утонул в общем гуле, а ноги уже знали путь, знали цель. И вот — почти внезапно — плотность расступилась. Последние ряды, редкие силуэты, кирпичная стена, боковой проход. Лили вынырнула из хаоса, будто из воды, оказавшись снаружи, в другом, странно спокойном мире. Свет позади ещё пульсировал, слышались обрывки риффов и крики, но здесь было почти пусто. Коридор был узким, полутёмным, с облупленными стенами, местами исписанными маркерами и выцветшими надписями. Лили двигалась быстро, почти не касаясь стен, будто боясь разбудить то, что давно спит в них давно: чьи-то крики, шорохи, шаги тех, кто уже проходил здесь до неё. Под ногами скрипнула старая плитка. Где-то за углом мигнула лампа, моргнула, будто оценивая её решимость, и снова потухла. Лили глубоко вдохнула, чувствовала, как жар от сцены всё ещё пульсирует внутри, но чем дальше она шла, тем холоднее становился воздух. Выход был почти неприметен — ржавая дверь, чуть приоткрытая, с потёками старой краски на косяке. Она толкнула её ладонью. Снаружи — прохладный воздух ударил в лицо, такой резкий и ясный, что она на мгновение замерла. Кожа на руках покрылась мурашками. Эдди стоял чуть поодаль, возле ржавого мусорного бака, который отбрасывал длинную кривую тень. Его безрукавка болталась на плечах, обнажая руки, покрытые бледной гусиной кожей. Ветер едва шевелил его волосы, рассыпая их по спине и щеке. Сигарета едва тлела между пальцев, а взгляд был поднят к небу, чистому, тихому, словно нарочно игнорирующему весь этот ад, что творился внутри. От его позы, от этой почти беззащитной открытости, в груди у Лили стало странно пусто. Не холодно — именно пусто. Как в момент, когда понимаешь, что уже что-то чувствуешь, но не знаешь, куда это ведёт. Она сделала шаг ближе, достаточно, чтобы её кеды слегка зашуршали по гравию. Эдди обернулся. Неспешно, как будто знал, что это она. Его губы растянулись в лёгкой, почти ленивой улыбке. — Сбежала от друзей? — спросил он, хрипловато. — Типа того, — Лили пожала плечами. — Там… шумно. — Ага. Но ты продержалась дольше, чем я думал. Ну? Как тебе шоу? — Громко. Дико. Почти как катарсис. — Она усмехнулась. — А в какой-то момент я даже подумала, что у тебя начнёт дымиться гитара. Эдди тихо хмыкнул. — Это был бы концерт мечты. Они помолчали. Ночь была прохладной, со слабым запахом влажного асфальта и табака. — Тебе не холодно в этом?.. — Лили кивнула на его безрукавку. — Выглядит… сомнительно. — Эй, — протянул он с напусканным возмущением. — Это винтаж. Да и я, знаешь ли, парень поджарый. Девушка посмеялась, и вдруг поняла, как непривычно близко он сейчас. Не на сцене, не в свете прожекторов, а здесь — под простым жёлтым фонарём, с уставшими глазами и чуть влажной чёлкой, откинутой назад. Его лоб… раньше она его не видела. Раньше челка падала ровно, отгораживая часть лица. Сейчас — открытый взгляд, чуть с прищуром, уверенный, но не вызывающий. Почти взрослый. Его грудь вздыбилась под тканью безрукавки, тонкой, рваной внизу — она явно пережила не одну репетицию. Её взгляд скользнул по рукам — небрежно, как ей казалось, но достаточно, чтобы заметить, как кожа на предплечье чуть натягивается от напряжения, как едва подрагивают пальцы, удерживая сигарету. Лили молча смотрела на него, пока он снова не сделал затяжку — казалось, медленно, будто в такт затухающей музыке за стенами клуба. Дым поднимался к тёмному небу, растворяясь в прохладном воздухе. Эдди не спешил, просто стоял и время от времени слегка прищуривал глаза, глядя куда-то в пустоту. Лили вдруг подумала, как долго она наблюдает за ним. Не за Эдди, тем шумным и резким, что со сцены рвал воздух, а за этим — чуть усталым, молчаливым, с обветренными губами и горьковатым запахом сигарет. Он казался сейчас почти другим человеком, каким-то уязвимым, но не в слабости — в правде, в тишине, в том, что он не притворялся. И, может быть, именно это и вызвало в ней то странное, не совсем понятное желание. Не стать ближе. Не повторить за ним из любопытства. Скорее — прикоснуться к его моменту. Просто на секунду быть рядом с ним так, как будто между ними не было сцены, не было света, не было шума. Только этот миг. Его затяжка, его руки, его дыхание — и возможность поймать это дыхание себе, попробовать на вкус не сигарету даже, а само ощущение. Лили не знала, откуда в ней взялась эта мысль. Она появилась почти телесно — как импульс в пальцах, как лёгкий сдвиг в груди. Она посмотрела на его руку, на едва тлеющий кончик. А потом подняла взгляд на него. И вдруг — сама себя не узнав — тихо спросила: — Есть ещё одна?.. Эдди оторвал взгляд от неба и повернулся к ней. — Последняя, — сказал он, покрутив сигарету между пальцами. — Докуриваю. Она кивнула. Не в разочаровании — скорее, просто машинально. Слова всё ещё не спешили подниматься изнутри. Мансон на секунду прищурился, словно оценивая её выражение, потом вдруг слегка усмехнулся. — Хочешь расслабиться? Сказано было почти как шутка, но не совсем. Больше как предложение, брошенное вполголоса — будто ключ к какой-то дверце, которую Лили не собиралась открывать. Или думала, что не собиралась. Он протянул ей сигарету, аккуратно, зажав между двумя пальцами, задав угол так, чтобы она могла легко взять. Но Лили не взяла. Она просто шагнула ближе. — Я… — начала она, и не договорила. Эдди чуть замер, удерживая сигарету на уровне её лица. Не опуская взгляда, Лили наклонилась вперёд, почти не дыша, и коснулась губами тонкого цилиндра табака, не забирая его в руки. Её волосы чуть коснулись его запястья. Мгновение повисло в воздухе — тёплое, хрупкое, непрошеное. Он не шелохнулся. Только чуть подал сигарету вперёд, и в этот момент Лили вдохнула. Сначала робко, потом глубже, чувствуя, как горечь дыма царапает горло, как будто пробует что-то, чего раньше не позволяла себе. Глаза слегка заслезились, предательский кашель начал подступать — но она не отстранилась. Просто выдохнула, отвернувшись вбок, и на её губах остался привкус табака и чего-то ещё — возможно, металла, возможно, его пальцев. — Ты… этого раньше не делала, да? — спросил Эдди, с лёгкой полуулыбкой, глядя на неё, как будто увидел нечто совершенно новое. — Ага, — прохрипела она, чуть откашлявшись. — Просто… захотелось попробовать. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Сигарету он убрал, больше не сказав ни слова. Остался рядом, всё так же — боком к ней, с рассеянным выражением лица, которое больше говорило об ожидании, чем о равнодушии. Лили стояла, вытянувшись в линию. Голова чуть склонена к плечу, волосы падают вперёд, одна нога чуть выставлена вперёд, как будто готова шагнуть — но не решается. Пальцы медленно скользнули в карманы джинсов, пытаясь спрятать дрожь, не столько от прохлады, сколько от чего-то, что будто шевельнулось глубоко внутри. А он… стоял с полупрофиля. Чуть ближе, чем нужно. Плечи расслаблены, но в позе затаилось напряжение — почти как у музыканта в ожидании своего момента. Волосы падали на скулы, лоб открыт, глаза смотрели не прямо на неё, а куда-то рядом. Но взгляд его не терял её, не упускал, просто не торопился. Как будто им обоим вдруг стало достаточно просто стоять. Не дышать слишком громко. Не делать ничего, что сломает хрупкое равновесие. Мансон поднёс сигарету к губам, сделав последнюю, глубокую затяжку. Щёки чуть втянулись, грудь едва заметно поднялась — и в этот момент всё вокруг, казалось, снова затихло, будто само время притормозило шаг. Лили смотрела, как его губы аккуратно касаются того самого края сигареты, к которому всего пару мгновений назад прикасалась она. Это движение было почти интимным, почти вызывающим — и при этом до странного обыденным. Как будто он не осознавал, как странно легко переплелись между ними эти секунды. Или делал вид, что не осознаёт. Лили стояла, будто прилипла к асфальту, с растерянным комом в груди, который почему-то никак не хотел рассасываться. Эдди молчал. Ночь вокруг них дышала спокойно, в отличие от её головы — та пульсировала шумом, как если бы гитарный рифф остался звучать внутри, осев в рёбрах. И всё же не этот шум был главным. Она смотрела на него — не в лоб, не в глаза. На губы. Эти губы, которые смыкались вокруг сигареты — осторожно, мягко. Мысль вспыхнула мгновенно, неуместная, почти глупая. Но избавиться от неё стало невозможно. А какие они, на вкус? Слишком мягкие? Горькие, с привкусом табака? Теплее, чем кажется? Он опустил руку и, не оборачиваясь, затушил сигарету о ржавую железную бочку, стоявшую у стены. Мягкий треск окурка прозвучал особенно громко после молчания. Парень сухо сказал, будто между делом: — Нам обоим уже пора. Лили едва заметно кивнула. Да, конечно. Она тоже это знала. Но ни один из них не сдвинулся с места. Они просто стояли — между серой стеной клуба и пустынной улицей, под слабым светом фонаря, сквозь который пробивался ветер. Пауза будто тянулась, цепляясь за воздух между ними. Их тени пересекались на асфальте. И всё, что ещё секунду назад казалось простым моментом, вдруг стало чем-то большим — не оформленным словами, но удивительно весомым. Лили чуть мотнула головой, пытаясь стряхнуть это, будто ветер мог бы её спасти. Но ветер только слегка растрепал волосы и едва подул в сторону, откуда доносился глухой рокот музыки — напоминание о сцене, о толпе, о друзьях, от которых она убежала. От всего, что оставила ради этой минуты. Она снова взглянула на него. И что-то под кожей, где-то в животе, будто скользнуло. То ли дрожь, то ли волнение. Эдди стоял, глядя в сторону, задумчивый, как будто его мысли были далеко за пределами этого города, этой ночи, её. Это — его забытое выражение, то, каким он был вне всеобщего внимания, — задело в ней странную струну. Сейчас или никогда, — подумала Лили. И даже сама испугалась того, насколько всерьёз это прозвучало внутри. Она подошла к нему ближе. Неуверенно. Медленно, будто бы всё ещё ждала, что он отступит — хоть на шаг, хоть на полсекунды. Но он остался. Неподвижный. С удивлённым, но спокойным взглядом. Она не чувствовала ног, не помнила, как преодолела то короткое расстояние. Всё слилось в гулкий, плотный воздух между ними. Только ночь — тяжёлая, как тёплая ткань, и редкие всполохи фонаря над головой. Где-то вдали сигналил автомобиль, ритмично мигала лампа у заднего выхода клуба — будто реальность пыталась в последний раз напомнить о себе. Лили поднялась на носки, так же как в детстве — когда пыталась достать с верхней полки что-то, что не предназначалось для неё. Её ладони легли на его грудь, пальцы чуть сжались в рваную ткань, и тогда она приблизилась, до смехотворно маленького, нелепого расстояния. Она коснулась его губ своими. Они сомкнулись мягко, неловко, неумело — как будто время остановилось и позволило им потеряться в этом первичном, несовершенном жесте. Вкус сигареты — горький, терпкий, с сухим оттенком табака — слегка щекотал язык, но за ним чувствовался и другой привкус. Что-то живое, что-то совсем не чужое. Как будто бы в нём осталась капля сладкого напитка, давно выпитого, или полузабытый аромат жевательной резинки. И этот вкус, каким-то странным образом, оказался слишком личным. Лили замерла. Она не двигалась. Просто дышала — рвано, часто, прямо в его губы. А он — стоял, не отвечая, не отстраняясь, с дыханием, ставшим чуть тяжелее. И именно в этот момент он ответил. Всё в нём вдруг стало другим. Он наклонился чуть ниже, его ладонь потянула её к себе за талию, прижал к себе, легко, с непонятной решимостью. Вторая рука — как по наитию — вцепилась в её волосы. И в этом не было спешки, только жадная уверенность — словно бы он боялся, что она исчезнет. И когда он поцеловал её — по-настоящему — это было не просто сближение. Это было что-то между искрой и затмением. Его губы смыкались с её, мягко, настойчиво, с едва уловимой дрожью. Он углубил поцелуй, и она позволила — будто падала в него, без остатка, почти благодарно. На секунду казалось, что всё — только ради этого. Всё до, всё после. Только этот вкус. Эта тяжесть ладоней. Эта неуклюжая, но почти идеальная синхронность. Но это длилось недолго. Он замер. А потом — всё рухнуло. Так резко, будто бы что-то внутри оборвалось. Он смотрел на неё в упор — не испуганно, не злым взглядом. Просто так, как смотрят, когда не понимают, как оказались посреди собственного сна. Словно по нему прокатилась волна осознания. Его губы, ещё влажные и припухшие от поцелуя, сжались в тонкую линию. Лоб чуть наморщился. Тишина между ними была невыносимой. Он смотрел… с сомнением. Он смотрел, будто это случилось не с ним. Будто он вернулся обратно, в свою тихую оборону, и теперь пытался расслышать, что именно она сделала. — Лили… это… — сказал он, низко, почти беззвучно, словно это имя вдруг стало невыносимо тяжёлым. Он отвёл глаза, мотнул головой, будто отгоняя то, что только что случилось. Не закончил. Девушка замерла, смотря на него — и все внутри у неё сначала оборвалось, потом потихоньку начало гудеть. Так гудят провода на заброшенной станции. Так жужжит боль, не успев стать настоящей. Стыд смешался с разочарованием, образовав вязкую, густую смесь, от которой хотелось бежать. Она чуть отстранилась. Молча. Не бросаясь словами, не оправдываясь. Просто глянула на него — быстро, коротко, как на что-то, что не стоит разглядывать дольше, чем нужно. Чтобы не расплакаться. Не расколоться. Рука сама поднялась к лицу — с неожиданной неловкостью она провела ладонью по щеке, стирая что-то невидимое. Он стоял всё так же — будто не знал, что сказать. Или боялся сказать что-то не то. Во всяком случае, это его молчание било сильнее любых слов. Господи… зачем? — мысли загустели, спутались. — Он же… он ведь этого не хотел? Не делал шагов. Это была я. Только я. Это — всё моя вина. Её дыхание стало чаще. Грудь сдавило, будто воздух вдруг стал слишком плотным. Словно каждый её вдох был протестом против того, что она сама устроила. Она сделала шаг назад. Один. Потом второй. Не резко. Медленно, но с явным посылом. Между ними вновь, начала возводиться та каменная стена, которая не так давно дала жуткую трещину. Сейчас Лили думает, что ей только показалось. Эдди по-прежнему не двигался. Не тянулся. Не звал. Не смотрел в глаза. Ну вот и всё. Кэрролл развернулась. Горло сжалось. В груди — глухой, чужой стук. Она ушла так же тихо, как и подошла. Только теперь каждый шаг отдавался эхом в её голове. Может быть, он смотрел ей вслед. Может, нет. Но она не оборачивалась. Не хотела видеть ещё раз его лицо. Не после того, как на нем появилось это неодобряющее и отнюдь не теплое выражение. А на губах всё ещё жил привкус его сигареты. И этого необдуманного, определенно ненужного, слишком импульсивного поцелуя.

***

Она не помнила, как дошла до дома. Как ноги сами несли её по улицам, как руки доставали ключи из кармана куртки, как замок послушно щёлкнул, как дверь тяжело закрылась за спиной. Всё казалось автоматическим, лишённым намерения. Моторика, отточенная годами — шаги, повороты, привычный скрип паркета. Всё это происходило без неё. Как будто тело двигалось отдельно, пока разум остался там, в переулке, под жёлтым фонарём, перед Эдди, перед его молчанием. В квартире было темно. Она не включила свет. Ощупью дошла до комнаты и только тогда позволила себе сделать вдох — глубокий, резкий, как будто только сейчас вспомнила, как это. Воздух показался другим. Пустым. Холодным. Обычным. В зеркале, мимо которого она проходила, что-то дрогнуло — может быть, отблеск улицы, а может быть, она сама. Лили остановилась и посмотрела на себя. Как будто увидела впервые. Глаза — расширенные, непонимающие. Щёки — то ли раскрасневшиеся, то ли обожжённые холодом. Губы… Она провела пальцами по нижней губе. Всё ещё ощущалась тяжесть его прикосновения. Всё ещё можно было притвориться, что это не было ошибкой. Её голова была полна образов — его рука на талии, его пальцы в её волосах, этот странный, несвойственный Эдди взгляд, когда он поддался импульсу… и его лицо, искажённое непониманием спустя секунду. «Лили… это…» — эхом отдалось в висках. Голос, растерянный, чужой. Она медленно села на край кровати, опустив руки между колен. Спина ссутулилась, волосы сбились на одну сторону. Она смотрела в пол. Не думала. Только ощущала. И это ощущение было не просто стыдом. Это было что-то более едкое. Слишком знакомое — как будто детская обида, отвергнутая мечта. Как будто что-то откровенное, доверенное, внезапно выставили на свет и отпихнули. Она тяжело выдохнула. Пальцы сжались. Затем разжались. Не сразу, но она рухнула в кровать. Сначала на спину. Потом, не найдя в себе сил, чтобы разуться или снять куртку, она перевернулась на бок, подтянула ноги к груди. Лицо уткнулось в подушку. И всё, что было внутри — всё, что она ещё не успела назвать — начало медленно выходить наружу. Тихо. Сдавленно. Сквозь ткань подушки, чтобы никто не услышал. Ни соседи, ни стены, ни она сама. Она не плакала в голос. Но губы дрожали. Подушка пропитывалась слепыми, глухими рывками дыхания. И всё, что было хорошим, всё, что было лёгким, всё, что возникло между ними, будто бы исчезло в одном лишь его взгляде после поцелуя. В этом смятении, в этой тени недопонимания, в его словах, которые словно просили: «Сделай вид, что этого не было». Она уткнулась лицом глубже. Пальцы сжали край подушки. Ей было больно. Но больше всего — стыдно. Перед ним. Перед собой. За то, что посчитала себя нужной, за то что сочла внимание Мансона к себе за симпатию! За то, что позволила себе поверить. За этот внезапный, смелый, идиотский шаг. Комната была пуста. Только дыхание. Только слабый сквозняк, колеблющий штору. Только ком в горле, который никак не проходил. Она поняла. Наконец-то, но слишком поздно. Это было как удар — не в грудь, нет, куда-то глубже. В самую суть. В то место, о существовании которого она раньше догадывалась только в моменты его смеха, когда он невзначай касался её руки, когда смотрел не в глаза, а чуть ниже, будто не смел заглянуть дальше. Теперь всё обрело форму. Чувства, которые до этого были похожи на разрозненные клочки интуиции — то неловкое тепло в животе, то вздохи, которые она не замечала за собой, — теперь соединились в нечто чёткое, отчётливое, безжалостное. Это была привязанность. Это было влечение. Это была влюблённость — настоящая, неловкая, безгранично уязвимая. И именно в тот момент, когда эта мысль сформировалась окончательно, реальность ударила её с такой силой, будто развернула на месте. Воспоминание о его взгляде — не гневном, не равнодушном, а растерянном, испуганном — словно нож. Он не злился. Но и не ждал. Он не был готов. И это почему-то оказалось хуже всего. Не отказ. А тишина. Её сердце, раскрывшееся на секунду, теперь было нараспашку под холодным ветром. Она поняла, что чувствует к нему больше, чем просто симпатию, больше, чем мимолётный интерес. Он давно уже занял в ней место. Где-то рядом с дыханием. А теперь — теперь всё это казалось абсурдом. Как она могла ошибиться так? Как могла спутать импульс с доверием? Молчанье — с согласием? Как могла поверить, что для него это тоже — нечто большее? Ситуация обезоружила её. Обезглавила. Как будто чувства, которые только начали жить, одним движением вырвали с корнем. Без пощады. Без объяснений.

***

Будни закрутились, как сломанный проектор, прокручивая одну и ту же плёнку снова и снова. Утро начиналось с будильника, таким знакомым, почти раздражающе привычным звуком. Школа. Пары. Скучные голоса преподавателей. Папки, блокноты, страницы с конспектами, в которых мысли ускользали, прежде чем успевали зацепиться за смысл. Днём — видеопрокат. Она снова стояла за стойкой, перебирала кассеты, подкалывала Стива, слушала бред Робин. Иногда смеялась, но как будто не до конца. Словно звук её голоса оставался позади, чуть не догоняя саму Лили. Иногда она улавливала в чужих шутках свою грусть, но никто, кажется, этого не замечал. Может, и хорошо. Дастин как-то зашёл за фильмами. Его волосы торчали в разные стороны, он тараторил, как обычно, перескакивая с темы на тему. — О, Лили, привет! — Дастин влетел в видеопрокат как всегда с размаху, будто двери существовали исключительно для того, чтобы их распахивать. — Есть что-то новенькое из ужастиков? Типа «мозги наружу», но чтобы смешно. Робин где? — В подсобке. Наверное, борется с картонной коробкой. — Лили откинула за ухо прядь волос и кивнула на полку. — Там слева — что-то дебильное про зомби-гусей. Пойдёт? — О, шик! — Дастин вытащил кассету, подбросил её в ладони, как мячик, и вдруг замер. — Слушай… ты ведь была на том концерте, ну, у Эдди. В Трэш-пите. Лили не ответила сразу. Просто продолжила сортировать кассеты, как будто не услышала. Но Дастин — настойчив. — Ну правда, ты же была, да? Я тебя мельком видел. — Была, — сказала она коротко, без интонации. — Ну и как тебе? По-моему, Эдди тогда просто порвал всех. Хотя он потом куда-то слился. Мы его даже не нашли сразу после, странно. Он вроде не пьян был… хотя кто его знает. — Я рано ушла, — бросила Лили. — Ага… понятно. — Дастин понизил голос. — Просто он вроде ничего не рассказывал. Но потом вернулся на репетицию — и знаешь, какой-то другой стал. Тихий. Отстранённый. Даже не шутил толком. Лили резко захлопнула ящик с кассетами. Звук отдался гулом. — Наверное, устал, — сказала она. — Все устают. — Ну да… наверное, — Дастин замолчал, нахмурился. — Ты в порядке? Лили наконец посмотрела на него. Прямо. И почти тепло улыбнулась: — Конечно, Дастин. Я просто… много учёбы. Он кивнул, неуверенно, и больше ничего не спрашивал. А она снова отвернулась к стойке, будто разговор так и не начался. Иногда она думала, что это просто глупость. Просто поцелуй. Просто неудачный момент, каких тысячи. Всё должно было забыться, выветриться, затеряться среди остальных событий. Но оно не забывалось. Она ложилась спать, закрывая глаза — и вместо темноты видела его губы, те самые секунды, где всё ещё было возможно, пока не стало слишком поздно. Но Лили продолжала делать вид, что всё хорошо. Говорить правильные слова. Смеяться в нужных местах. Приходить вовремя. Делать домашку. Только ночью — когда весь дом спал — ей иногда хотелось вылезти из своей собственной кожи.