форма приличия

***

Весна в Хоукинсе чувствовалась не столько в воздухе, сколько в суматохе. Плакаты, разложенные по коридорам, цветные листовки, громкий школьный звонок, знакомый до зубного скрежета — всё это мешалось в одну рутину, которую Лили воспринимала как фон. Уже несколько недель в школе шло активное обсуждение ежегодной весенней ярмарки — той самой, что всегда устраивалась в школе с глупыми лотереями, воздушными шарами и вечно зависающими гирляндами из фольги.

***

Полуденное солнце щедро заливало школьный двор, превращённый в импровизированную праздничную площадку. В воздухе пахло сладкой вишнёвой ватой, жареной кукурузой и лаком для дерева — кто-то только что собрал будку с розыгрышами. Где-то играла весёлая мелодия, прерываемая фоновым гулом голосов, смеха и хлопающих шаров. Лили стояла у стойки с программами мероприятия, укладывая брошюры ровными стопками. Её футболка чуть прилипала к спине — сегодня было удивительно жарко, и хлопоты казались бесконечными. Список задач в руке уже не раз покрывался случайными каплями лимонада — она то и дело хваталась за бутылку, отгоняя жажду и раздражение. — Хей, ты видела, как Дастин пытается командовать огромным чуваком с битой за спиной…? — послышался знакомый голос за спиной. — Он уже вторую минуту спорит с ним, — добавил Стив, усмехаясь, вытирая руки о джинсы после установки батута. Действительно, в дальнем углу площадки Дастин всерьёз что-то объяснял типу в шляпе, размахивая руками. Откуда-то рядом послышался хлопок — лопнул очередной воздушный шарик. Стив, недолго думая, с важным видом достал из-под стола картонную корону и водрузил её себе на голову. — Теперь я официальный король ярмарки, — объявил он, принимая театральную позу. Робин, пролетая мимо с двумя микрофонами, фыркнула: — Король идиотов. Дастин будет твоим шутом. Смех повсюду, лёгкий шум, беспорядок и тепло. Всё как всегда. Лили улыбалась, хотя внутри всё ещё чувствовала что-то вязкое — остаточный осадок от той ночи, который никак не выветривался. Она старалась не думать. Просто таскать коробки, помогать развешивать таблички, отмечать время начала конкурсов и смеяться над шутками друзей. Всё как всегда. К полудню ярмарка ожила во всю мощь. По аллеям струились люди: школьники, младшие братья и сёстры, родители, учителя, случайные прохожие, собравшиеся на бесплатный лимонад и хороводы из воздушных шаров. Площадка переливалась цветами: где-то пели, где-то уже запустили первое выступление, а сцена, украшенная глянцевыми лентами и картонными звёздами, ждала следующего конкурса. Звучала музыка — сначала приглушённая, потом всё громче и бодрее. Каждая палатка жила своей жизнью. У стенда с карамельными яблоками толпились дети, у игры в «ударь по молоту» дежурил кто-то из старшеклассников, пускаясь в комичные демонстрации силы. Смех, громкие крики восторга, запах ванили, жареной муки, ваты и чего-то ещё, сладко-приторного. Лили стояла за столом с бейджами и отмечала участников. К ней подходили ученики младших классов, путались в списках, кто-то просил скотч, кто-то — фломастер, кто-то просто улыбался. Всё казалось живым, насыщенным, настоящим. Харрингтон, вновь появившись в поле зрения, тащил две банки газировки и сделал знак, мол, сделай перерыв. Он был весь в ярмарочной пыли, с выпачканной в сахарной пудре щекой, и выглядел чертовски довольным собой. — Всё идёт по плану, — сказал он с таким видом, будто организовал Олимпиаду. Робин сидела чуть поодаль, на краю сцены, болтая ногами и ела кукурузу, перемазанную маслом. Дастин стоял рядом с ней и пытался укусить, каждый раз ловя щелчок по лбу. Лили уселась рядом на складной стул и впервые за долгое время позволила себе просто замереть. Всё гудело вокруг — праздник жил, клокотал, переливался. Она смотрела на разноцветные ленты, флажки, летающие шарики, лица, в которых отражалось солнце. Всё было громко и ярко. Как будто внутри тоже начинала заполняться пустота. Не совсем, но… хотя бы чуть-чуть. Она сделала глоток газировки и прикрыла глаза, позволяя шуму раствориться в себе. Просто момент, в котором можно отдохнуть. И будто всё вокруг тоже согласилось на эту передышку — музыка стихла на секунду, ветер колыхнул ленточки на стойках, солнце лёгким движением пригладило её волосы. В этом переплетении смеха, голосов и беззаботности было что-то по-настоящему живое. Почти забытое чувство: быть частью чего-то, даже если внутри — трещина. После перерыва Лили возвращается к своему столу: над ней трепещет растянутый навес, тетрадь со списками открыта на нужной странице, и всё кажется вполне под контролем. К обеду поток желающих поучаствовать в лотерее увеличивается — кто-то просит ручку, кто-то смеётся над кривым почерком друга. Лили протирала ладонью висок, поправляя волосы, чуть сбившиеся в спешке. С зажатыми в руках распечатками программы, она свернула за угол к центральной площадке, той самой, где буквально за день до этого наспех возвели нечто вроде сцены. Куски подиума, старые микрофоны, пара подвешенных гирлянд — всё это должно было служить фоном для коротких выступлений. У Лили было ощущение, что никто толком не собирался всерьёз этим пользоваться. Она остановилась, заметив двоих ребят, волочащих к сцене усилитель и стойки с микрофонами. Один из них тащил электрогитару в чехле. Лили нахмурилась — этого точно не было в плане. Она подошла ближе, надеясь на ясный ответ, но всё, что услышала, — это “Да он сам подключится, не переживайте” и “Попросили помочь, вот и помогаем”. Она достала из заднего кармана джинс сложенный вчетверо лист с программой мероприятия — тот самый, что накануне печатали пачкой в кабинете истории. Лили отлично помнила, как они с Робин вырезали из старого фетра заголовки, пока Стив жаловался, что в файле всё криво. Она точно знала, что в финальной версии не было ничего такого. Ни строчки про музыкальное выступление. Ни упоминания. Ни намёка. Лили нахмурилась, открывая сложенные страницы с программой, пробегая глазами список. Почти всё привычно: конкурс выпечки, лотерея, танцы, поэтический час, выставка рисунков малышей… и в самом низу: Живое выступление выпускников. Сюрприз. Строчка казалась чужеродной, словно кто-то просто не удержался и вставил её назло всем графикам. Почерк не печатный, а живой — наклонённый чуть вправо, написанный, вероятно, обычным карандашом. Настолько светло, что в тени её пальцев слова почти исчезали. Кэрролл уставилась в текст, как будто тот собирался сам себя стереть. Она перевернула лист, надеясь найти отметку, подпись, хоть какую-то зацепку — ничего. Всё выглядело так, словно это «дополнение» кто-то втиснул наспех, уже после того, как программы были разложены по кабинетам. Как она могла этого не заметить? Она держала этот лист в руках не один раз. Бегло пробегала глазами все пункты. Проверяла очередность. Передавала Стиву и возвращала обратно. Ответ был неприятно прост: не заметила — потому что не хотела. Потому что слишком сосредоточилась на других задачах. Теперь же эта мысль развернулась внутри ярко, резко, и как-то безжалостно.

***

Над полем потянулся вечерний свет — мягкий, тёплый, с оранжевым отливом на ветках и гирляндах. Воздух был наполнен запахами сладкой кукурузы, яблочного сидра и чего-то поджаренного — типичного для таких школьных праздников. Толпа гудела — смех, разговоры, шуршание пакетов, музыка из переносной колонки где-то позади, где ещё продолжались игры. Лили, усталая и чуть припорошённая мукой с соседнего кондитерского стенда, помогала свернуть остатки декора, когда хрипловатый, усиленный микрофоном голос заставил всех слегка притихнуть. — Друзья, ученики, родители, преподаватели… — начал мистер Хиггинс с особенной важностью, стоя в центре импровизированной сцены. — Мы с вами сегодня сделали невозможное. Эта ярмарка — результат упорной работы, совместных усилий, энтузиазма. Мне особенно приятно видеть, как наше школьное сообщество может быть единым, дружным… и таким вдохновлённым. Он выдержал паузу. Вздохнул. Повернулся чуть вбок, будто обращаясь лично к какому-то родителю. — Мы не только отпраздновали приход весны, но и показали, что школа — это не просто уроки и звонки. Это место, где рождаются таланты. Где каждый может быть услышан… — он сделал пафосный жест рукой, — …и сегодня у нас есть шанс в этом убедиться. Толпа ответила сдержанным одобрительным гулом, кто-то захлопал. Ученики потянулись ближе, цепляясь друг за друга. Подростки шептались, пытались разглядеть, кто выйдет. Младшие дети, уставшие, садились на корточки перед сценой. Учителя переглядывались. В воздухе витало ожидание. — Приглашаю всех к сцене, — продолжил Хиггинс. — И пусть финальной точкой этого вечера станет музыкальное выступление наших выпускников. Уверен, это будет достойный финал. Когда Хиггинс с удовлетворённым видом отстранился от микрофона и сделал широкий жест в сторону сцены, толпа начала постепенно уплотняться. Повсюду переливались гирлянды, ветер лениво трепал тканевые декорации, кто-то доедал кукурузу, кто-то вёл детей за руки, и казалось, будто всё — как обычно. Обычный школьный праздник, обёрнутый в огни и флажки. Сцена на несколько мгновений опустела, и именно в эту паузу к Лили подошёл Дастин — с липким стаканом лимонада в одной руке и пластиковым значком в виде звезды на груди. — Лили, ты слышала, да?.. Сейчас начнётся. Она чуть повернула голову, не сразу отвечая — взгляд зацепился за несколько фигур, которые начали подниматься на сцену. Не слишком узнаваемые. Кто-то нёс клавиши, другой — барабанные палочки. Ещё один в светлой рубашке тащил стойку для микрофона. Всё выглядело… как-то прилично. Но потом, в самом конце, появился он. Лили напряглась, даже не осознав этого сразу. Эдди шёл последним, с гитарой за спиной, чуть пригнувшись, будто пытаясь занять как можно меньше пространства. Весь его вид — собранный, аккуратный, сдержанный — не вязался ни с одной из сцен, что жили в её памяти. — Что это вообще?.. — вырвалось у неё. — Что это и почему они выглядят так, будто собираются играть на чьей-то свадьбе? Дастин фыркнул. — Ну, очевидно: Хиггинс. Он его конкретно поджал. У Эдди проблемы с учёбой. И если он хочет получить аттестат, диплом, всё вот это… ему нужно, скажем так, немножко поплясать под чужую дудку. — И Хиггинс — дудочник? — Ага. Причём такой, с усами, — Дастин скорчил рожу. — Типа: «Ты выступишь. Только без этого адского рева и этих металлических воплей». Так что теперь Эдди — почти как Элвис Пресли, только по принуждению. Девушка смотрела на сцену — на то, как Эдди перебирает струны, делает пробный аккорд, кивает другому гитаристу. Всё это происходило как во сне. Её дыхание сбилось, а в груди медленно росло странное, острое чувство: будто кто-то взял всё, что она знала о нём, и повернул наизнанку. Мансон шагнул к микрофону с таким видом, будто собирался в пасть к зверю. Он знал, что на него смотрят. Знал, как нелепо выглядит этот пиджак, как слипаются волосы от пота, как шумит в ушах от напряжения.

Every Breath You Take — The Police

Пальцы обхватили гриф гитары — верную, тяжёлую, по-прежнему дерзкую, словно из другого мира. Она была единственным, что оставалось своим. Он на секунду прикрыл глаза. А потом сыграл первую ноту. И всё сразу показалось чужим. Голос срывался. Первый куплет прозвучал с хрипотцой, чуть глухо, скомканно. Он явно зажимался, будто извинялся за то, что вообще осмелился встать сюда. Нота за нотой, он будто примерял чужую кожу — и всё никак не мог поверить, что должен быть в ней. Гитара визуально казалась слишком грубой, тяжёлой, дикой для такой песни, но, вопреки всему, звук выходил чистым. Барабаны едва обозначались на заднем плане, бас следовал за ритмом покорно. Вся группа будто затаилась — играли, как будто боялись лишним движением разрушить то хрупкое, что начал выстраивать Эдди. Но струны — слушались. Они звучали мягче, чем обычно. Он перебирал их аккуратно, будто гладил кого-то, кому не хотел причинить боли. Музыка шла вразрез с его внешностью, с его походкой, с этим напускным вызовом. И именно в этом — была странная красота. Песня не шла ему в тональности, это чувствовалось. Но он подстраивался. Где-то осторожнее, где-то вытягивал голос тонкой линией, почти шёпотом. И вдруг в этом несовершенстве появилось настоящее — живое, человеческое. Толпа постепенно переставала шуметь. Люди медленно оборачивались. Улыбались. Кто-то начал раскачиваться в такт. Один из родителей отвлёкся от разговора, прижал ладонь к сердцу. На фоне — учителя переговаривались у столов. Хиггинс, довольный, кивал, как будто его план сработал. Он не вслушивался. Он видел только галочку в своём отчёте. Но Лили слушала. Песня раскрывалась — медленно, слабо, но цепко. Он пел ровнее, гитара звучала мягче. Но Мансон всё ещё выглядел как зверь в клетке. Вокруг — гирлянды. Кто-то танцевал, кто-то смеялся с напитком в руках, вдалеке учителя разговаривали у столов. А он стоял в центре — весь собранный в эту странную песню, в каждое слово, которое, возможно, вовсе не хотел говорить. “Every smile you fake, every claim you stake…” На «I’ll be watching you» он на секунду запнулся. Голос дрогнул, но он не позволил себе оборваться. Только резко вдохнул, будто проглотил что-то слишком горячее. И в этот момент он посмотрел в сторону Лили. Мимолётно. Неожиданно. Как будто вспомнил, что она — там. Как будто это что-то значит. У него почти получилось скрыть дрожь в голосе, но она слышалась. И это трогало сильнее, чем если бы он выворачивался наизнанку под ревущие гитарные рифы. Когда песня закончилась, и последние аккорды затихли в воздухе, как лёгкое эхо, Лили почувствовала, как её сердце резко сжалось. В её груди что-то ёкнуло, а в глазах что-то помутнело. Она стояла неподвижно, как будто пыталась удержать этот момент, замереть в этой тягучей тишине, которая вдруг накрыла её. Всё вокруг казалось каким-то чужим, отдалённым — ярмарка, огоньки гирлянд, смех людей. Всё это мерцало в её восприятии, как кадры из фильма, которые она не могла осознать. Зачем она стояла здесь? Зачем именно здесь? Эдди только что закончил петь. Он отстранился от микрофона, чуть покачавшись на ногах, и наконец поднял взгляд. И вот тут, в этот момент, их глаза встретились. Этот взгляд был настолько необычным, что Лили ощущала его до самого кончика пальцев. Его взгляд был ошеломлённым, и в нём было что-то ещё. Что-то, что невозможно было скрыть: он был в поиске. Поиск понимания. Как будто он не знал, чего именно он хотел, но вдруг понял, что нужно что-то сказать. Или сделать. Его глаза блеснули, а потом чуть прищурились, как будто пытаясь что-то разглядеть в её лице, в её выражении. Но тут же от этого взгляда стало не по себе. Лили даже сделала шаг назад, будто не готова была выдержать это, этот вызов, который исходил от него. Её дыхание сбилось, и она инстинктивно почувствовала, как в горле начинает собираться комок. Глаза теряли фокус, и она вдруг поняла, что вся ярмарка снова оказалась на заднем плане — её мысли были только о нём. Он не сказал ничего. Он ничего не делал, но его молчание было громким. Очень громким. Взгляд его, этот момент, — всё это было таким неожиданным. Это было не то, что она ожидала увидеть. Это не было сюрпризом. Это было… чем-то личным. Песню она поняла. Его голос — не такой, как обычно. Он был уязвим. Он был настоящим. Серьёзным. И в этом было что-то, чего она боялась. Или, может быть, что-то, что уже давно её беспокоило. Почему ты смотришь на меня так, Эдди? Почему? Всё, что она раньше пыталась понять в своих чувствах, теперь обрушилось на неё с такой силой, что она не могла думать. Как бы ей не хотелось, её внутреннее напряжение не отпускало. Её мысли не могли избавиться от него, от его образа, который теперь казался не таким простым. Слишком близким. Слишком настойчивым. Стиснув зубы, Лили сделала шаг в сторону, пытаясь отогнать эти мысли. Но всё, что ей удалось, это снова встретиться с ним глазами. Это было похоже на столкновение, невидимое, но ощутимое, как удар в грудь. Аплодисменты разорвали её замкнутое пространство, словно вспышка света в кромешной темноте. Резкий звук ладоней, восторжанные выкрики, одобрительные возгласы — всё это налетело сразу, вырывая Лили из зыбкого, почти болезненного оцепенения. Она вздрогнула, опомнилась, будто кто-то дернул за шнурок сна, вытянув наружу, в реальность, яркую, громкую, враждебно живую. Рядом, как ни в чём не бывало, радостно заёрзал Дастин, сияющий, заводной, с лицом, полным гордости за своего кумира. Он, кажется, уже несколько минут пытался заговорить, но увидев выражение Лили, притормозил, а теперь, окрылённый овациями, не выдержал: — Круто, да? — выдал он вполголоса, почти в ухо, расплываясь в восторженной ухмылке. Но Лили едва слышала его. Все слова проходили мимо, как будто сказанные под водой. Она продолжала смотреть в сторону сцены, даже не осознавая, что Эдди уже сошёл с неё, что его больше нет на виду. В груди было пусто, а в ушах — звон, от звука хлопков, от песни, от собственных мыслей. И вдруг кто-то коснулся её плеча. — Мисс Кэрролл? — раздался голос учителя — одного из тех, кто курировал мероприятие. — Пойдём, нужно кое-что уточнить по списку сдачи оборудования. Ты же в списке волонтёров? Он говорил мягко, но настойчиво, с деликатной уверенностью взрослого, который не даёт выбора. Она кивнула машинально, будто в ответ на зов по имени, не глядя на него. Она шла, не оглядываясь, чувствуя только пульс в горле, и невнятную дрожь в пальцах, будто что-то невидимое только что ускользнуло.

***

Толпа давно поредела. Где-то на дальнем конце школьного двора еще перекрикивались голоса — кто-то собирал гирлянды, кто-то отдирал скотч от пластиковых столов. Кэрролл осталась с волонтёрами до конца, не столько по долгу, сколько из нежелания возвращаться домой слишком рано. Вокруг всё превращалось в тишину и порядок. Лили подняла последнюю коробку с некоторыми декорациями и безделушками, оставшимися от ярмарки, прижав к груди, и медленно пошла к сортировочному столу. Она осталась одна у сценической зоны — Стив, кажется, ушёл за мешками. Она услышала лёгкий шорох за спиной, чей-то шаг по гравию, будто кто-то осторожно пробирается между стойками. Без оглядки, всё ещё обхватывая коробку, она чуть обернулась через плечо и сказала: — Стив, так что там с… ? И осеклась. Это был не Стив. Лили резко замолчала, захваченная врасплох. Эдди стоял на расстоянии в пару метров, зажатый между колонкой и складным столом. У него на плече висел чехол от гитары, руки опущены вдоль тела, в одной он держал смотанный провод, другой машинально сжимал ремень гитары. Пальцы нервно дёрнулись. И он смотрел на неё. С тем же ошеломлённым выражением, которое она почувствовала на себе. Как будто и не ожидал встретить. Как будто хотел развернуться, но уже слишком поздно. Мгновение было почти абсурдным в своей замедленности. Она всё ещё держала коробку. Он всё ещё стоял с проводом в руке. Ветер чуть трепал уголок его рубашки. Никто не двигался. И тогда, выдохнув слишком тихо, почти виновато, он сказал: — Привет. — Привет, — ответила она автоматически, и голос её прозвучал неожиданно буднично, как будто она просто поздоровалась с кем-то у прилавка. И тут же захотелось содрать с себя кожу. Привет? Просто привет? После всего? Серьезно, Кэрролл? Эдди слегка качнулся на пятках и, по-видимому, не найдя лучшего способа прорвать эту абсурдную паузу, сказал: Он избегает её глаз. Лили это чувствует кожей, всем телом — его старание не задеть. Его аккуратное, почти щадящее присутствие. — Нужна помощь? — парень кивнул на коробку, в которую мертвой хваткой вцепилась девушка. Она смотрит на эту коробку, будто впервые видит. Бумажные гирлянды, куски ленты, пара использованных скотчей — ничего тяжёлого. Она бы могла сказать что-то остроумное, как раньше, когда ещё казалось, что между ними есть лёгкость. Но нет. — Не надо. Я справлюсь, — говорит она. Она сказала это легко, без нажима, как будто всё и правда было в порядке. Хотя, конечно, всё было не в порядке. И она прекрасно это понимала. Он тоже. Эдди кивает. Один короткий, сдержанный кивок. И снова тишина. Только теперь между ними — всё, что не было сказано. Всё, что заклинило в горле, когда Лили пряталась за собственное бегство. Всё, что он, возможно, тоже не смог произнести. Или не захотел. Кто мы вообще друг другу? — думает она, машинально переступая с ноги на ногу. Были ли мы друзьями? Или это только казалось? А если были — то что теперь? Что он думает обо мне? О том, как я убежала? Она вдруг чувствует, как в горле першит — не от эмоций, а от сухости. От этой неловкой пустоты. И она не понимает — то ли боится, что он скажет что-то, что разобьёт её окончательно, то ли боится, что он вообще ничего не скажет. — Лили? — голос Стива прозвучал неожиданно, как яркий аккорд в тишине. Он появился с охапкой бумажных баннеров и рекламных листовок, спешно балансируя в руках, как будто на ходу собирался их поштучно раздать всем вокруг. С ним было что-то такое — всегда немного торопливое, чуть напряжённое, будто он постоянно находился на грани между лёгким весельем и желанием сбежать от всего. Девушка обернулась. Он стоял в нескольких шагах, наклонившись вперёд, как будто уже нацелен был на следующий шаг, не давая себе даже секунды на паузу. Лицо его было немного покрасневшим, а волосы, собранные в беспорядочную прическу, уже начали раскисать от влажности. Он был слегка запыхавшийся, но и в его голосе не было привычной уверенности — только какое-то странное, нервное возбуждение. Стив всегда был немного не в своей тарелке на подобных событиях, а когда дело касалось Эдди, то особенно. — Поможешь с этим? Робин опять потерялась где-то в зоне с хот-догами, я не могу один всё это… — Он запнулся, заметив Эдди, стоящего с Лили. — Эй, Мансон. — Харрингтон. Эдди, казалось, вообще не был в настроении для разговора. Тот самый привычный взгляд — вроде ничего не случилось, но на самом деле всё как-то сильно не так. Стив почувствовал это сразу, но, как всегда, пытался скрыть собственное напряжение под внешней непринуждённостью. — Лили, ты идёшь? Мы хотели обсудить, что делать с тем дурацким баннером — он не влазит в фургон, — Стив как-то резко развернулся, не дождавшись ответа, будто не хотел задерживаться в этой неудобной тени, которая как грозовое облако внезапно нависла над фигурой Мансона.

***

Лили молчала, глядя перед собой, а Стив шагал рядом, не торопясь, с охапкой растрёпанных листовок в руках, прижатыми к боку, будто нёс не бумаги, а какую-то ответственную ношу. Ветер пытался выдрать один из уголков, и он лениво поджимал пальцы, чтобы не дать им разлететься. На нём была тёмная рубашка, закатанные рукава и дежурное выражение лица: смесь лёгкой усталости и какого-то почти братского спокойствия, как у человека, который уже всё видел и теперь просто наблюдает. — Что, впечатлил? — Стив кивнул назад, не оглядываясь, просто по направлению к сцене, где уже выключали усилители. Лили хмыкнула, откидывая волосы с лица, как будто этим жестом сбрасывала с себя остаток напряжения. — Я, честно говоря, думала, он начнёт играть Slayer, а не The Police. — Ага. Я тоже мысленно готовился к жертвоприношению козла на сцене. Слава Хиггинсу. — Он ухмыльнулся, потом фыркнул. Они остановились у столов с остатками украшений — ленточки, флажки, какой-то полурасклеившийся плакат с надписью “Let’s Make It Bright, Hawkins!”. — Думаешь, эта ярмарка войдёт в историю? — спросила она, садясь на край скамейки. — Ну, если только как худший выбор шрифта на афише. И лучший хот-дог за доллар. — Стив присел рядом, потянулся и зевнул. — Робин, кстати, выиграла плюшевого медведя. Я таскался с ним весь вечер, — голос полон недовольства, на что девушка в ответ не могла не засмеяться. — У тебя то всё нормально? — Да, просто день насыщенный. Люди, шум, — Она чуть пожала плечами. — Правда, — согласился Стив. Потом взглянул на неё чуть внимательнее, но без нажима. — Всё равно ты справилась. Лили усмехнулась, откинулась чуть назад, чувствуя, как с плеч, наконец, сходит что-то лишнее. — Спасибо, капитан.