Часть 6

      Эбен, из которого была сделана флейта Вэй Ина, отливал глубокой чернотой. Он лег в руки всем своим весом, почти такой же тяжелый, как камень, но никакой камень не отдавал ладоням эту теплоту. Работа была хорошей, мастерская работа, созданная с любовью. Лаская самыми кончиками пальцев, Ванцзи поднес флейту к губам. Его взгляд устремился куда-то за пределы комнаты, когда он вдохнул звук в инструмент. Он взял только несколько нот, прислушиваясь и чувствуя вибрации эха вокруг. Глубокое, мягкое звучание отзывалось душе, с этой флейтой можно было… заклинать.       Ванцзи тихо вздохнул, отпуская последние ноты звучать в замершем воздухе. Обеими руками, с уважением к инструменту и владельцу он протянул флейту Вэй Ину. Поклон получился глубоким, он был своего рода данью почтения к неизвестным Ванцзи традициям и мастерам этого мира, скорее даже потребностью его души, чем вежливым жестом.       Жестом он вызвал Ванцзи из цзянкуна, сел, скрестив ноги, и расправил одежду прежде, чем положить гуцинь на колени. Подушки, разбросанные по полу, создавали своеобразное ощущение уюта, какого Ванцзи не испытывал прежде. Он посмотрел на сидевшего напротив Вэй Ина, с его черной флейтой, и выдохнул через приоткрытые губы, настолько остро вновь царапнула память.       — Есть техника, — слова медленно просочились в звук, — расспроса ушедших душ. Я не получал отклика. А сегодня встретил тебя.       Он чуть тронул струны, и гуцинь, его тезка и двойник его мыслей и чувств, негромко прошептал начало Расспроса. Ванцзи убрал руки. Спустя совсем недолго, отозвалась одна струна, кто-то захотел поговорить. Кто-то, кто был рядом и кому была нужна связь с живыми.       Ванцзи посмотрел на Вэй Ина.       Здесь был его мир, Вопрошать следовало ему, но технику он, вероятно, использовал другую.       — По имени Су. Су Вэйхао.       Он перевел звуки циня в привычные для Вэй Ина слова.       — Тебе незнаком?

***

      Он смотрел снизу вверх и аж дышать перестал, поняв, насколько гармонично смотрится Лань Чжань с флейтой в руках. У этого человека вообще с гармонией было все в порядке. Во всем. И, пожалуй, он был прям разочарован, что тот прекратил игру так скоро: он-то рассчитывал насладиться полноценной композицией, даже пусть и не той самой.       — Эй, я думал, ты… э… — неловкость стала максимальной, когда гость ударился в крайности с глубиной поклона, почему-то это моментально осекло окончание фразы, а желание поклониться в ответ и принять флейту не менее почтительно, двумя же руками, словно церемониальный или боевой меч, он даже не стал душить в зародыше, просто сделал, пусть и крайне неловко по сравнению с этим человеком. — Эммм… знаешь, тут мало кто такие традиции теперь соблюдает, Лань Чжань, — но отчего-то улыбка вслед за этим была очень теплой, ему одновременно очень нравилась эта черта в Ванцзи, потому что была не от мира сего, и также и, похоже, была одной из немногих вещей, способных смутить и заткнуть говорливого иногда не в меру Усяня.       Вздох, полный облегчения вырвался сам по себе, когда, наконец, мужчина напротив устроился на подушках и вновь проделал этот невероятный фокус с появлением гуциня из ниоткуда. Он завороженно разглядывал восхитительный инструмент и особенно пальцы на струнах.       — Магия… ты точно чертов Гарри Поттер, — он, наконец, поднял взгляд от гипнотизирующего зрелища и посмотрел в глаза Ванцзи, заулыбавшись, когда Лань пояснил за некий «расспрос» и их встречу. — Хм… а ты играл в тот момент, когда очутился здесь? Ладно, прости, я весь внимание.       И вновь волшебство мелодии этого гуциня словно что-то странное творило не только с эмоциями — на это он всегда был слишком чувствителен в музыке, с детства воспринимая слишком близко к сердцу все, от классики до рока. У него сейчас словно кожа чесалась и под ней начинали бежать… да нет, неприятными эти ощущения не были точно, но мурашки вызывали знатные, а в животе словно начинало тепло собираться. Это не было навязчиво, даже почти фоново, но ввиду непривычности ощущений воспринималось острее, чем должно было бы. Вероятно поэтому он не сразу откликнулся на вопрос Ванцзи, хоть и слышал имя до этого. Невольно потерев кожу на предплечьях под длинными рукавами футболки, он покачал головой сначала отрицательно, а через секунду уже вскинул голову, распахнув глаза, вспоминая, что не прав, что имя и правда знакомо, но слишком вскользь. Нахмурившись моментально, он цыкнул и сердито рявкнул:       — А ну, выходи, трус. Я тебя все равно увижу, хватит ныкаться в стенах или шкафах и тревожить струны, которых ты не достоин, придурок хренов.       Не будь флейта в его руках столь крепкой, наверное, он бы ее мог разломать просто сжав кулаки от нахлынувшей злости на того, кто поступил к ним в отделение уже под конец смены Усяня.       — Я не сразу вспомнил имя, потому что в первую очередь мы спасаем таких идиотов, прыгающих с высоток, а потом уже имя спрашиваем, но карту мельком видел, — больше для Лань Чжаня, чем для «пациента» говорил он, уже глядя с толикой презрения на бледную немочь с проломленной башкой и множественными переломами. — Понятно. Значит, за эти несколько часов ты уже решил, что старания врачей и медсестер ничего не стоят, а ты вправе оставить свою никчемную тушу на их попечение и уйти в мир иной? Пф, вот и вали — кто-то более достойный нуждается в помощи и хочет жить. Эй, нефиг тут реветь и завывать, ты ведь сам решил покончить с собой, так чего теперь рыдаешь?       — Господииииин! — бледный, худощавый и крайне высокий — даже выше Лань Чжаня, а это было сложно, — подросток вытирал сопли, которые были лишь астральной проекцией, призрачным фантомом, называйте, как хотите, но для видевшего и не такое Вэй Ина, эти унылые завывания были привычнее некуда. Иногда и спать не получалось из-за не завершивших дела духов. — Я… я хотел лишь… пожалуйста, я не успел написать маме…       — Это ты о матери вспомнил сейчас только? Какого хрена? — Усянь вскочил, со стороны это смотрелось, как разговор со шкафом, из которого и появился призрак, — ты сиганул с высоты семнадцатого этажа, — усмехнулся он, но сухарем он не был, а настолько отчаянные слезы кого угодно размягчили бы. — Неужели ты и правда думал, что ей не плевать на любые обстоятельства, побудившие тебя сделать это? Что бы это ни было, она любит тебя и простит все, помогла бы и утешила. И что бы это ни было, оно не стоит твоей жизни и сил людей, пытающихся спасти ее. Не ответившая взаимностью девушка, травля в школе, депрессия… да что угодно. Все решаемо, а у тебя вся жизнь впереди… была.       Он глянул на часы на телефоне и нахмурился.       — Как давно ты покинул больницу и свое тело? — выслушав ответ, он коротко, но ёмко выругался и тяжко вздохнул. — Поздно. Слишком поздно возвращать тебя. Вот же блядь… — уже не столь витиевато резюмировал он и потер кончик носа, раздумывая. Затем открыл на телефоне почту и записную книжку там. — Говори мыло матери твоей несчастной. Я сделаю так, чтобы твое последнее слово она получила… максимально безболезненно. Потому что ты сам до этого не додумался.       Вэй Ин поёжился от начавшего распространяться от духа холода — значит, времени совсем мало. Он вот-вот или окончательно впадет в безумие, что случается с теми, кто ушел с таким грузом на сердце, или развеется вообще без следа. Записав все то, что сквозь слезы наговорил этот юный дурак, вписал его имя и отправил себе напоминание сделать то, что должно для исполнения последней воли ушедшего. Подняв на него серьезный, но уже просто усталый и все же сочувствующий взгляд, он вздохнул.       — Я передам. Но ты… — взгляд метнулся к Лань Чжаню, улыбка на губах растеклась, пусть и невеселая, но, почему нет? Вызывать духов специально для этого еще успеется, а вдруг пареньку повезет. — Но ты можешь мне отплатить за эту услугу там, по ту сторону. Не бойся. Ничего плохого тебя там не ждет, просто… — он покачал головой, видя испуг духа, — все иначе будет. Какое-то время. В демона только от отчаянья не превратись, понял? А то найду и отшлёпаю, — он пригрозил ему флейтой, будто ею и собирался исполнять угрозу. — В общем, как окажешься там, поспрашивай и поищи духа, похожего на меня, только, — он глянул на Ванцзи, — с длинными волосами и в одеждах, как у него вот, — он указал на заклинателя, — может другого цвета, но не в современной, понял?       Тот закивал часто-часто, Вэй Ин улыбнулся уже более приветливо вздохнул.       — И не держи больше тело, слышишь? Раз уж ты ушел от него так надолго и далеко, из комы тебя не вернут, а клинические смерти будут все чаще — там медики уже мертвое тело поддерживают, — сопли и рыдания прекратились, будто душа и правда успокоилась, кое-кто аж полез обниматься, что Вэй Ин тут же пресек, — эй-эй-эй, отвали! Хватит, я это ради матери твоей делаю, и ты мне должен, помни. Через три дня приходи с вестями — сыграем тебе… ну или сыграю. Вне зависимости, найдешь ты того человека или нет, лады? Зовут Вэй Усянь или Вэй Ин. Да иди уже, ну!       Фантом перед ним словно туман ветром развеяло — значит, действительно успокоился на счет матери и отпустил.       — Придурок… какой же придурок, — всегда горько терять пациентов. Но таких «прыгунов» ни Вэй Ин, ни его коллеги не любили. Обязаны были спасать, до последнего биться за их жизни, которые зачастую потом все равно обрывались или оставались с поломанными судьбами. Холод в комнате уже растворялся вместе с остатками чужой мертвой ци, но горячего чаю он себе все равно налил. Усянь посмотрел на Ванцзи и отвел взгляд, усмехаясь. — Считаешь, я был слишком резок? Он самоубийца. Все утро пытались его спасти. Но, как видишь, — он уже натянул маску беззаботности, заглушая злые слёзы, потягиваясь, — игра не стоила свеч. На чем мы остановились? Ах, да… сыграешь ту мелодию? Из кафе… ну, Лань Чжааань…       Очень хотелось что-нибудь разбить, но нет, вечером выместит злость на беговой дорожке на разминке или в спарринге с Цзян Ченом — тот только рад будет.

***

      Видящий. Вэй Ин, каким его знал Ванцзи, стал «видящим» через Темный Путь. Но здесь не было ни проблеска темноты, кроме той неизбежной боли сочучствия, что Вэй Ин… так знакомо, так привычно… прятал за своей улыбкой. И все же он «видел». Ванцзи смотрел, как агрессивно выговаривает Вэй Ин шкафу за суицид, и прятал смех в прищуре глаз.       Смешного, впрочем, было мало, — парень, чей дух попросил помощи, почему-то покончил с собой, оскорбив всех своих предков, причинив горе матери, рискнув самим шансом на новое воплощение.       Как бы ни действовал Вэй Ин, а его техника «упокоения» была бесспорно хороша. Гуцинь отзывался на энергию призрачных эмоций, пока мальчик не пришел к миру со своей судьбой и не отправился дальше. Ванцзи тронул струны, вложив в аккорд ту долю ци, что могла помочь ему на этом пути, и затем накрыл струны ладонью.       Он вопросительно взглянул на Вэй Ина. В харчевне он играл две мелодии, какую из них… и, повинуясь импульсу, взял первые ноты «Вансяни». Он не ответил Вэй Ину, когда тот спросил о названии мелодии. Не чувствовал уместным. Вэй Ин знал ее, знал через сны, и во всем этом была такая невероятная путаница… что только с ним и могла бы происходить.       — Ты можешь… вспомнить тот сон, где слышал эту песню? Войти в него?       Ванцзи хотел иного, но отчего-то не решался попросить. Он хотел, чтобы Вэй Ин вошёл не в сон, а в медитацию пустоты.       Он хотел убедиться, что песня, которую он создал экспромтом для Вэй Ина, и которую никто, кроме них двоих не слышал, отзывается душе «этого» Вэй Ина.

***

      Тишина повисла в воздухе, пока Ванцзи не ответил… вопросом. Впрочем, нет, он ответил, сразу начав играть то, что и еще раз так хотелось услышать Вэй Ину. Но на его вопрошание он ответ тоже дал не сразу, задумался: а был ли вообще сон тогда? Он проснулся в поту, с дико бьющимся сердцем, а в голове навязчиво, круг за кругом проигрывалась эта мелодия. Он тогда даже душ не пошел принимать по своему обыкновению — сразу ринулся искать в интернете ноты и название — тщетно. Просидел два часа, опомнившись от боли в животе — завтрак организм всегда требовал исправно, а тут лишили законной пищи. Он шумно выдохнул, чуть нахмурившись, но в итоге кивнул согласно.       — Мне тогда ничего не снилось. Ну, или я забыл, чтобы снилось что-то. Но ощущения помню, как сейчас. Или эмоции после того сна.       Он тут же заулыбался, наконец открыв глаза и посмотрев открыто и прямо в глаза Лань Чжаня. Допил свой чай и устроился удобнее на подушках, опираясь спиной на сидение дивана позади себя, не веря себе после беседы с духом, ноги сложил перед собой так, чтобы точно не затекли — до каноничной позы лотоса далеко, конечно, но сойдет. Когда руки опустились на колени запястьями, веки вновь прикрыли зрачки, а полурасслабленные пальцы сомкнулись, замыкая на себе все чувства и переживания, он ощутил, как лицо разглаживается, улыбка перестает быть нарочитой, а организм буквально захлебывается благодарностью. Вообще-то, он итак бы бы вынужден после связи с призраком помедитировать, но раз уж можно совместить приятное с полезным, почему бы и нет? Чтобы после контакта с «той стороной» «отвязаться» от мертвяков эмоционально и энергетически, это уже вошло в привычку, а если не удавалось «сбросить» с себя чужие горе, отчаянье и гнев, это всегда выливалось в удар по организму. Нет уж, сейчас слишком насыщенные события начали происходить — он хочет пропускать минимум.       Несмотря на то, что болтовня у него была в крови, и что красочное описание чего-либо было его «фишкой» по жизни, неважно, письменно или устно, но именно в медитации ему не требовались устные установки. Вообще никогда. Они, скорей, мешали, чем были проводниками к цели или просто в пути. А вот музыка… с каждой нотой, касавшейся ушей и кожи, он словно отсекал от себя все лишнее в сознании и не только. А уж то, что это была та самая мелодия, вообще растворяло в этом состоянии без остатка. Горе парня, что добровольно оставил этот мир и его боль последний раз коснулись виска, тонкой струйкой утекая в эфир, а затем и эфир замкнулся на точке, которой через мгновение тоже не было.       Мелодия, в которой он растворился полностью, отказавшись на время медитации от самое себя, уже плыла сквозь время и то, что могло бы быть снами, но снами не являлось.       С безумной быстротой мелькали кадры чужой жизни, словно ее перематывали на сумасшедшей скорости, но чужие чувства впивались в сознание на каждом из них. Словно он сам и правда проживал их все до единого, будто он захлебывался в равной степени восторгом и горечью потерь, виной и радостью мелочам жизни, победами и поражениями, всем, что пережил он. И не он одновременно. Естественно он не почувствовал, как по щекам побежали слёзы, а дыхание сорвалось на рваный, загнанный ритм, вторя сердцу, казалось, не способному вместить столько отчаянья и радости, света и тьмы. Но на одном отрезке этой безумной киноленты он словно на слоумо задержался, потому что изначально думал о своих чувствах, когда проснулся.       — Ну раз ты не умеешь говорить, Лань Чжань, может быть, споешь? Спой песню, а?..       По влажным от слёз щекам растеклась улыбка, а потом счастливый, хоть и смутный момент вновь сорвало течением времени и унесло в водоворот небытия. Но за такое уютное, пусть и в минуту опасности воспоминание разум зацепился, как за уступ на гладкой скале. Надо возвращаться. Надо…       — Он не расслышал название… — шепнул Вэй Ин и тут же почувствовал, как свет врезается иглой в мозг через глаза, а через мгновение на языке почувствовался вкус крови, и не просто легкое касание, как это бывает, если губу прикусишь. Полный рот крови просто до чертиков напугал, но держать это все не было никакого желания и смысла. Он поморщился от не слишком приятного ощущения горячей липкой жижи у себя на коже под футболкой, когда это все потекло по подбородку и шее. Мысленно он уже перебирал возможные варианты причин кровотечения, но а) при осмотре кровь оказалась странно темного, словно венозного застойного цвета, б) по всем параметрам и ощущениям… он даже не понимал, откуда она сейчас шла. Он поднял вопрошающий взгляд на Лань Чжаня, хохотнул, хотя ничего смешного тут не было, — что это за пиздец?       То ли вопрос, заданный Лань Чжаню, был о крови, то ли о жизни и смерти того самого Усяня, то ли обо всем сразу. Но уже через секунду комнату резко понесло в сторону, словно все его окружение застыло, а он сделал быстрый круг на карусели, а все, что терзало сейчас Вэй Ина, начало накрывать благословенным темным одеялом бессознанки.