Пролог: Восставшая

      

Пролог: Восставшая

             Всепоглощающая и леденящая душу чернота застилала взор — Айша не помнила её начала и более не видела ей конца. Наверняка и не существовало вовсе такого набора слов, чтобы описать обступившее её со всех сторон одиночество: вокруг ощущалась не просто непроглядная тьма, а бескомпромиссное отречение от всего существующего эфемерно и физически. Сколько времени она уже так лежит наедине с собственной головой и нескончаемым бушующим потоком мыслей? Она едва могла чувствовать собственное тело, а забитые конечности и атрофированные мышцы не отзывались ни на одну из отчаянных попыток привести их в движение. А были ли они теперь у неё в принципе? Айша не знала ответ, неспособная даже разлепить будто окаменевшие веки. Она даже не чувствовала запахи, словно бы не обладала более чувством осязания — по всем признакам она была мертва и, тем не менее, прекрасно понимала, что всё ещё находится здесь, на этой бренной земле. А на какой именно земле она сейчас находится? На родном острове или, быть может, в совершенно другой стране, о которых слышала лишь мельком и совсем недавно, но будто инстинктивно и с самого своего рождения хотела посетить? Совсем недавно… Что вообще сейчас есть понятие времени, когда она, утратив все присущие живым существам чувства, не имела ни малейшей зацепки о том, как вести его отсчёт? Будто было мало невозможности двигаться и осязать, видеть и чувствовать, Айша вдруг поймала себя на мысли, что совершенно ничего не слышит. Абсолютно ничего: ни шепчущих дуновений ветра, ни лёгкого шелеста зеленоватой травки, ни журчащей лазурной речи, что находилась совсем неподалёку от её родного дома — всё вмиг ускользнуло от её любопытного ума!              Но ведь так не может быть: если она могла мыслить и осознавать себя как личность, значит была всё ещё жива! Может быть и находящаяся при смерти, но всё-таки не мёртвая Айша сейчас хваталась всеми своими коготками за ускользающую реальность! Нужно продолжать бороться за самую тоненькую ниточку такого, казалось, давно забытого чувства как ощущение себя поистине настоящей, и она продолжала пытаться хвататься за любую возможность доставать из давно потерянного разума хоть малейшие намёки на связные умозаключения и потоки эмоций… которые только сейчас начинали возвращаться к ней, всё ещё никуда не торопясь. Первой же к Айше соизволила заявиться тоска: по самой себе, что волочила сейчас бессмысленное существование, словно бесформенная живая масса, и по миру вокруг, который она не могла принять обратно в свою голову сквозь призму любого из фундаментальных чувств любого создания, наделённого даром и правом жить и ощущать. Интересно, а красив ли был тот мир, который она успела узреть когда-то ещё по-настоящему живой? А были ли в этом мире, определённо полным чудес, такие же прекрасные и яркие существа, которых она раньше считала близкими себе: любящая семья, верные друзья, доброжелательные соседи?              Любовь, верность и доброта… Что всё это значило? Какие-то слишком сложные и даже мнимые понятия, что ли. Вот доброту сейчас Айша могла понять совершенно спокойно и так же легко дать определение — это отсутствие вредоносных помыслов, потаённых или явных, и неважно, посредством чего они выражались в конечном итоге: делом или словом. Быть может, верность она тоже могла понять, но уже не была столь конкретна и уверена в собственных суждениях. Надо полагать, что это есть желание оставаться рядом с кем бы то ни было вопреки всему на свете… даже если на самом дне, даже если под угрозой скорой гибели. Такие простые материи и совершенно без прикрас на основе пережитого прошлого, которое всё продолжало ускользать из её понимания реальности, но лишь такими категориями могла оперировать искалеченная личность, старающаяся из всех сил собрать саму себя из осколков, рассыпанных прямо перед ней, которые она не могла ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, но абсолютно точно знала, что они где-то здесь, просто вне досягаемости. Но что же такое любовь? Будто давно забытое чувство, словно даже несуществующее на самом деле, и это именно пустой разум Айши сейчас выдумал его в попытках занять себя хоть чем-нибудь, в то время как тело продолжало игнорировать любые сигналы к приведению в движение любой его части. Это чувство, любовь, одним лишь звучанием своего названия приводило Айшу в благоговейный трепет, словно высокая и эфемерная материя, непонятная разуму и недосягаемая до цепких лап.              Пожалуй, всё-таки не найдётся больше места в её душе для таких когда-то светлых мыслей, ведь на смену им, словно заводная игрушка, наконец очнувшаяся от оков своих заржавелых механизмов, пришёл гнев — к Айше начали возвращаться воспоминания о высшей несправедливости, с которой ей, по несчастному стечению обстоятельств, пришлось столкнуться лицом к лицу перед тем, как не по своей воле погрузиться в эту отречённость от любого плана реальности. Она вспомнила свет, столь ослепительно яркий, будто звезда зажглась прямо перед её взором лишь на какие-то мимолётные мгновения, но не чтобы даровать жизнь или указать истинный путь к счастью и благополучию тела и души, а чтобы обжечь, посеять лишь хаос, разрушение и погибель. Она вспомнила боль, сверкнувшую в её разуме всего на миг, но настолько мучительную, что лишь её одной было достаточно, чтобы биться в агонии весь отведённый Айше срок в этом мире постоянного террора и страхов. Именно что страха: она, наконец, вспомнила тот неподдельный ужас, охвативший её саму и всех остальных, кто был рядом с ней, когда воочию пришлось лицезреть, согласно мнению старейшин, своих заклятых врагов, пред боевым могуществом которых она, как и многие другие, оказалась абсолютно беззащитна. То были яркие и юркие белые зверьки, подчинившие своему беспрекословному владению силу света, одной единственной вспышкой сразившего Айшу в то мгновение храбрости и чувства долга перед народом, когда она предприняла попытку защищаться. Не было тогда ни малейшего намёка с их стороны на предупреждение сложить оружие, не оказывать сопротивление или хотя бы оставаться на своих местах, нет — они напали без какого-либо колебания или сожаления. С их же слов, которые они бегло проронили сквозь боевой клич и рёв, единственным смыслом их существования и нахождения здесь было очищение этой гиблой земли от «тирании тьмы».              Большей чуши и бессвязного бреда Айша за всю свою недолгую жизнь не слышала. Воспоминания из прошлого продолжали возвращаться: когда беда пришла в её дом, ей было всего год-полтора от роду, совсем ещё юная дева, которой только предстояло познать всё счастье и все невзгоды этой жизни. Она не могла знать всего, но при этом совершенно не понимала, о каком таком господстве тьмы идёт речь, когда её народ не зарывался под землю и не обитал в пещерах, а был зависим от солнечного света ровно так же, как любое другое существо. Конечно, они не боготворили его, как наверняка делали эти белые зверьки, вооружённые, надо бы отметить, до зубов, но спокойно принимали его в разумных количествах: свет показывал путь, согревал и помогал взойти выращиваемым культурам — говорить об абсолютной враждебности к нему не приходилось, и было бы дико отрицать его благодетель. О чём эти сияющие создания вообще думали, когда столь поганые слова покидали их искривлённые ненавистью уста? Это несправедливо, высокомерно и лицемерно! За какие грехи гнев их пал на её спокойную деревеньку? Почему они так поступили с ней? Гадко. Отвратительно! Немыслимая жестокость…              Но до чего же удивительное чувство: рассуждения о несправедливости и горечи утраты всего, что когда-то было у неё, помогли, наконец, ощутить тепло не только в разгорячённой голове и пылающем от злобы сердце, но и в конечностях, распластанных по влажной и холодной земле. Казалось, что впервые за целую вечность Айша смогла ощутить себя чем-то конкретным: существом с длинным туловищем, хвостом и ушами, но непропорционально короткими передними лапами по отношению к задним. Таких, как она, ещё, вроде как, называют «моки», хотя ещё только предстоит разузнать, имеет ли она хоть что-то общее с этим видом существ, или уже вовсе к ним не принадлежит, поскольку сомнения и на этот счёт начали раскачивать и без того шаткое положение дел. Столь бурный поток мыслей и эмоций поспособствовал тому, чтобы разогнать застоялую кровь по уже иссохшим мышцам, которых, вполне возможно, могло уже и не остаться за несчётное количество времени, проведённое в едином положении. Она по-прежнему не имела возможности пошевелиться хотя бы на миллиметр, хотя бы так, чтобы дрогнул палец на любой из конечностей — уж таково было тело, в которое она вернулась после всего произошедшего. Однако чем дольше она лежала так и пыталась прийти себя, тем больше сомнений вызывала почва, на которой она разлеглась всей грудью. Постепенно возвращающееся чувство осязания бесперебойно било тревогу: что-то в ней всё-таки было не так, хоть и уверенно заявить, в чём была причина столь внезапного беспокойства, Айша не могла. Казалось бы, всё ведь возвращается на круги своя, и организм мало по малу запускает все свои основные системы, так что не должно остаться никаких нарушающих покой мыслей, но нет — земля казалась ей неестественно холодной, и вовсе не было ощущения, что она разлеглась где-то вне тёплого дома в холодное время года.              Вскоре к ней, вопреки всем страхам, стала возвращаться маломальская подвижность в мышцах — никогда ещё Айша не была рада настолько обыденным вещам, как возможность пошевелиться. Всё ещё с закрытыми глазами, она принялась потихоньку елозить кистью левой лапы по странной почве: может быть, и в самом деле с ней что-то не так? Всё ещё мертвенно-холодная, но при этом… мягкая? Не похоже это ощущение на лёгкое поглаживание утреней травки, будто это ворс какой-то! Авось это просто мягкий лесной мох, и она просто вырубилась где-то на лесной опушке? Нет, на мох это тоже не похоже… О, нет! Чем дольше Айша размышляла обо всём, до чего могла дотянуться телом и разумом, тем реальнее становилось предчувствие кое-чего… очень плохого. Ведь если соединить эти её вновь вернувшиеся ощущения от прикосновений с недавним прошлым, в котором она, судя по всему, приняла смерть от неких светящихся белых зверьков посреди поднятой на уши деревеньки, то вырисовывалась крайне трагичная картина: это был никакой не мох, не мягкая травка на полянке и вовсе не холодная утренняя почва по весне — нет, она лежала… на телах своих погибших соседей и друзей! Эта мысль, словно ослепительная и оглушительная молния, поразила её искалеченный разум, вынудив отбросить всё остальное и заставив снова и снова поглаживать, как оказалось, немного погрубевшую от холода и прекращённого питания, но всё ещё мягкую шёрстку, дабы убедиться в истинности возникшей гипотезы.              Нет, она не могла принять тот факт, что прямо в этот самый момент лежала на куче холодных трупов когда-то дорогих ей существ — нужно было открывать глаза, пора бы уже, в конце-то концов! Приложив немыслимые усилия для, казалось бы, такого простого когда-то действия, она, хоть и не с первого раза, но всё-таки сумела разлепить уставшие, казавшиеся неподъёмными веки, но чёткость зрения по-прежнему не спешила возвращаться к ней: представшая перед ней картина реальности двоилась и плыла, и разглядеть хоть что-нибудь пока не представлялось возможным… Но когда всё-таки получилось, она крупно об этом пожалела, не сумев сдержать рвотный позыв, хотя в её желудке уже непонятно сколько времени ничего не было. На протяжении нескольких минут её рвало желчью, единственным, что оставалось внутри организма, и едва ей удавалось оправиться от едкого кашля, как её тут же сражал новый приступ, грозивший навеки заточить её в этом порочном кругу отвращения и отчаяния. Под собственным животом, перед собой и везде вокруг в радиусе пары десятков хвостов Айша увидела горы бездыханных тел когда-то таких же пушистых, как она сама, существ, и каждое было изуродовано на свой манер: чья-то опалённая шерсть больше походила на обуглившуюся древесную кору, чем на приятную на ощупь шёрстку; чьи-то вырванные с мясом и торчащими костями конечности были разбросаны тут и там, словно крупные сухие ветки в уже давно мёртвом лесу; чьи-то вскрытые грудные клетки и брюшные полости, из которых давно уже вытекла вся кровь, зияли тёмными бардовыми язвами посреди этой тошнотворной поляны изувеченных до неузнаваемости покойников — она очнулась в настоящем аду…              И из этого ада Айша не видела и не знала выхода: она была абсолютно истощена и не могла подняться хотя бы на четвереньки, чтобы хоть как-то попытаться покинуть это забытое всеми богами место. Отчаяние продолжило заполнять каждую клеточку её тела, когда она, наконец, осознала тот зверский голод, который сковывал её рассудок вот уже очень долго, и это чувство казалось ей неестественным для всё ещё живых. Она не ведала причины, по которой вернулась из мёртвых здесь, в этом овраге, где теперь лишь смерть навеки будет истинной, но точно знала, что отсутствие питания вскоре вернёт её туда, где ей самое место несмотря на что-то, продолжающее удерживать её в этом мире, в котором впредь есть только отчаяние… которое начало сменяться первобытной ненавистью к собственной беспомощности, ибо всё, что она в этот момент могла делать, так это медленно ползать по кучам бездыханных тел, прилагая немыслимые усилия, чтобы привести в движение собственные атрофированные мышцы. Пылающая ненависть, в том числе и к тем, по чей прихоти ока оказалась здесь, стала мощнейшим катализатором к тому, чтобы всё-таки цепляться за жизнь и найти решение.              «Если отсюда и есть выход, я вижу его только в этом… Простите меня… пожалуйста, простите меня за то, что я должна сделать! Я не хотела этого, никто из вас не хотел, чтобы всё так обернулось, но мне придётся пойти на этот низкий поступок, мне придётся опуститься до такого, чтобы просто выжить. Если есть там, на небесах, кто-то, кто прямо сейчас смотрит на меня, знайте: мне пришлось…» — и Айша, поборов очередной рвотный позыв, впилась потрескавшимися клыками в более-менее нетронутую тушку, навсегда оставив в прошлом ту, кем она была когда-то.