Ветер перемен

В деревне царила просто бешеная суета. Из каждого угла доносились возгласы, перекрикивания, ругань вперемешку с задорным смехом. Поджигатели, словно муравьи, мельтешили туда-сюда, трудились не покладая рук: подготавливали снаряжение, тягали газовые баллоны, проверяли крепления скайбордов, на которых планировалось пригнать все добро к месту предстоящего испытания. Спёртый воздух был пропитан запахом пота и пыли. Стояла невыносимая жара, солнце нещадно палило кожу. Но только не кожу Джинкс. Удобно развалившись в теньке у дерева, она лениво следила за всей суматохой, ловя на себе осуждающие взгляды рьяных работяг и не забывая отвечать им своей фирменной гаденькой улыбочкой. Ей никто не смел сказать и слова. Скукота. Она зажмурилась. Сквозь веки пробивался свет, и Джинкс знала — если подождать чуть дольше, перед глазами появятся незамысловатые узоры, как в калейдоскопе. Где-то рядом раздался всхлип. Детский, робкий всхлип. С легкой ухмылкой Джинкс сладко потянулась, намереваясь вздремнуть. Подобные сюрпризы от ее больного рассудка были не в новинку. Она давно привыкла к этим внезапным видениям и звукам, которые дополняли ее окружающий мир, словно спецэффекты в нелепом кукольном театре. Совершенное, чистое безумие, так горячо любимое и одновременно ненавистное ей. Если бы она обращала внимание на каждый глюк — окончательно и бесповоротно слетела бы с катушек. Как ни крути, но дружить с головой надо. Хотя бы чуть-чуть. Всхлип повторился. Настолько горький, что девушка невольно нахмурилась. Резкой вспышкой перед ней возник образ Иши. Слезы градом льются из ее больших карих глаз, стекают по пухлым детским щечкам, оставляя мокрые дорожки на коже. Иша сокрушенно смотрит снизу вверх, то и дело вздрагивая всем телом. Шевелит трепещущимися губами, пытается что-то сказать, заикается, вздыхает, пробует вновь, но из ее рта вырывается лишь немое, пустое ничего, и она задыхается от отчаяния, глотая соль. Джинкс тянется к ней, пытается опуститься на колени, чтобы услышать, понять, утешить свою малышку. Чтобы защитить. Но маленькая фигура медленно ускользает, расплывается, словно мираж и, окончательно исчезнув, оставляет после себя лишь звенящую тишину. Казалось, кто-то вырвал чеку из сердца Джинкс, и оно взорвалось, размазывая ошметки чувств по всему её существу. Оставалась только нестерпимо жгучая боль потери. Она подскочила, усаживаясь на месте, тяжело дыша. Муть в глазах не прояснялась. В попытке вернуть себе самообладание, Джинкс недоуменно вертит головой, пытаясь найти источник не прекращавшегося скулежа. Им оказался притаившийся в стороне ребенок. Мальчишка, лет пяти, с чумазым, заплаканным лицом, сидел поодаль от нее и трясущимися ручонками держал поломанную игрушку. Заметив на себе внимание взрослого, малыш расхныкался еще больше. Джинкс, смущенная таким дурацким положением дела, нервно озирается по сторонам, ища пути для отступления. Но тут раздался тоненький, заикающийся голосок:       — М-моя птичка... — задыхаясь от слез, мальчик протянул в ладошках сломанное крыло, демонстрируя девушке свою трагедию. — Упала...        Раздался надрывный плач. Вот подстава.       — Эй, эй, не ной, — затрясла она руками. Не хватало еще, чтобы ее ненароком обвинили в детских слезах. — Подумаешь, конечность оторвало, привычное дело.        Услышав это, малыш страдальчески поджал губки, его брови изогнулись дугой, а глаза налились новой порцией слез. Вот-вот случится взрыв, именуемый детской истерикой. Джинкс в панике, что сделала еще хуже, пытается реабилитироваться:       — Ладно, ладно, тащи сюда свою птицу. Посмотрим.        Хлопая мокрыми ресницами и глядя на ожидающую девушку, мальчишка разом подскочил с места, и, спотыкаясь о собственные ноги, еле как донес игрушку. Это действительно была птица. Действительно поломанная. Искусно вырезанная из дерева, с шарнирными крыльями, лапками и хвостом. Она была раскрашена цветными узорами, а перьями ей служили уже выцветшие разноцветные ленточки.       — Красиво... — девушка не смогла сдержать своего восхищения.        Мальчик согласно закивал. Он уже давно успокоился и примостился под чужой бок, шмыгая носом и пристально наблюдая за движением ее рук.       — Делов то на пару минут, еще плакать из-за такой ерунды.        Она выудила из штанин резную отвертку, которую, к слову, кое-кто искал уже третий день, перевернув с ног на голову всю мастерскую. Шарниры куклы разошлись и нужно было просто вставить на место деталь, а после закрутить потуже.       — Это не ерунда. Мне птичку папа сделал! — возразил он строго, —А ей больно не будет? — тут же взволновался, вытягивая шею ближе к мастерице.        “ Что за бред. Птица же не живая.” — пронеслось в голове, но ответила она только:       — Не будет. Не лезь под руку.        Малыш обиженно вздохнул, но ничего не сказал — вдруг еще передумают чинить.       — Папа говорит, что скоро уйдет на войну. — Признался он после продолжительной паузы. — Он будет защищать меня и маму, а еще нашу деревню. Настоящий герой, да?        Джинкс качнула головой, сконфуженно взглянув на ребенка.       — Но птичка, она сломалась, и ... как я буду встречать папу с поломанной птичкой? Он ведь ужасно расстроится и все такое...              Она промолчала.        Когда все было готово, Джинкс пару раз согнула и разогнула крыло игрушки, и убедившись, что оно надежно сидит, вернула владельцу.       — Относись бережней к таким вещам. — проговорила напутственно.        Он ее уже не слушал. Радостный смех наполнил пространство, когда, подняв над головой птицу, мальчишка принялся кругами бегать вокруг девушки. На этот задорный хохот прибежали его друзья, и теперь Джинкс растерянно моргала в окружении целой кучи детворы. Они с интересом рассматривали ее, у каждого на лице сияла искренняя, добрая улыбка. Кто-то даже осмелился прикоснуться к голубым волосам, удивляясь их необычному оттенку. На душе внезапно стало легко, будто Джинкс освободилась от чего-то тягостного.

***

Экко безумно хотелось спать. Зевая через каждую минуту, он пытался не свалиться на ходу. Прошлая ночь заставила его многое понять и переосмыслить, так что потерянный сон казался ему незначительной платой. В любом случае дел было невпроворот и, если он хочет все успеть, то заманчивые мысли об отдыхе придётся отложить в дальний ящик. Сейчас он шел к складам — проверить необходимую амуницию, а после помочь ребятам перетаскать груз. Экко неторопливо пересекает оживленную площадь, где жизнь идет полным ходом. Его появление, как обычно, не остается без внимания.       — Как жизнь, кэп? — звонким басом окликнул его Рик — матерый боец, не пропускавший ни единой вылазки.              — Все путем! Как сам?              — Экко, брат! Когда заглянешь к нам в лабораторию? — слышится из толпы возглас. Это был один из механиков, стоящий у инженерной лавки.              — Дел по горло, Джуд. Обещаю, как-нибудь на днях!              — Что за погода! Ну и пекло, правда? — вздыхая, сетует знакомый старик.              — Вам стоит уйти в прохладу, берегите здоровье. — вежливо советует Экко, слегка наклоняясь к нему.        Не пройдя и метра, он встречает давнего друга, в приветствии пожимает крепкую руку.       — Неважно выглядишь, дружище! Ты отдыхал сегодня? — Сэм оглядывает поджигателя с ног до головы, отмечая его помятый вид и огромные круги под глазами.              — Не волнуйся, я в порядке. Сегодня все в силе?              — Обижаешь! Разумеется! — смеется тот, стукнув кулаком себя в грудь, демонстрируя полную готовность.        По пути Экко перекидывается еще парой слов с жителями, узнает последние слухи, неловко улыбается, когда женщина по имени Фрея любезно угощает его парочкой сочных яблок. Несмотря на усталость, Экко шел в приподнятом настроении, да еще и с полными фруктов карманами. В голове крутились мысли о предстоящем запуске. Чувство полного предвкушения накрывало его с каждой минутой. Жаль, до вечера еще далеко. Из водоворота размышлений его вырвала настоящая канонада детского смеха. Экко резко остановился, осматриваясь. Вдалеке, в тени раскидистого дерева, он увидел ораву ребятишек, мельтешивших возле... Джинкс? Парень растерянно моргнул.       — Не понял. Окружив девушку со всех сторон, они бегали, смеялись, не прекращали о чем-то с ней говорить. Было видно, что она порядком утомилась — прислонившись к широкому стволу, монотонно кивала и изредка отвечала на бесконечный поток вопросов. Но стоило Экко подойти поближе, как внимание толпы сразу же переключилось на него. С дикой радостью, наперегонки — кто вперед, мальчишки и девчонки устремились навстречу. В деревне его любили все, но дети относились с особым обожанием.       — Привет, народ! — поднял он руку в добродушном жесте.        Сотня вопросов и восклицаний обрушилась на него в одно мгновение:       — Экко, а почему ты не пришел вчера вечером к костру? — деловито поинтересовался мальчуган лет восьми. — Нам рассказывали сказки!              — Экко! Экко! — тянула его за штанину малышка Лив — дочурка одного талантливого конструктора. — Взгляни какую косичку мне заплели!        Поджигатель кивал головой, желая уделить внимание всем. И своей подруге, в том числе. Потрепав одного из ребят по голове, Экко осторожно, чтобы никого не толкнуть, направился к притихшей девушке.       — Между прочим, — с хитрой улыбкой обратился он к ним — на площади тетушка Фрейя раздает яблоки, — в подтверждении своих слов, он достал угощение и протянул рыжей девочке — самой младшей из всех.        Услышав радостную новость, все до единого радостно убежали, оставляя старших наедине. Он усмехнулся, наблюдая, как дети, смеясь и крича, мчатся к площади. Экко еще предстоит извиниться за эту выходку перед Фреей, но он был более чем уверен, что женщина не откажет этим очаровательным созданиям в лакомстве.       — Ну и ну, такие неугомонные… — пробормотал он, присаживаясь рядом. — Устала?        Она сидела тихо, неподвижно, устремив взгляд куда-то в сторону. В руках держала ту самую отвёртку. Ну кто бы мог подумать. Экко вздохнул, протирая яблоко о ткань штанов. С манерами истинного джентльмена он предложил его даме, но та отказалась, мотнув головой. Поджигатель лишь пожал плечами и беззаботно откусил почти половину       — Когда рядом столько мелюзги... Это и правда выматывает. Экко чуть не поперхнулся — не ожидал, что с ним все-таки заговорят. — Но они забавные, — прищурив глаза, добавила Джинкс.        Теперь они смотрели друг на друга, не отрываясь. — Не думал, что ты так хорошо ладишь с детьми.        —М-да... — девушка помрачнела. — Опыт имеется.        — Ну, хоть в чем-то, — как бы невзначай, он потер мочку уха.        — Зараза.        Оба слабо рассмеялись. Такое поведение обнадеживало. Может, всё не так плохо? По крайней мере, она обратила на него своё внимание. И всё же Джинкс выглядела очень уставшей: белесое лицо, припухшие от слёз красные глаза, глубокие ранки на губах — видимо, не рассчитала силу, когда кусала.       — Ты как? — осторожно поинтересовался Экко. — Я переживаю.        На ее лице промелькнула тень смятения.       — Все классно.        Он промычал в мнимом одобрении, делая вид, что остался доволен ответом.       — Просто... мне надо было подумать.              — И как? Подумала? — он кинул недоеденное яблоко в стоящий вдалеке жестяной бак.        Стопроцентное попадание. Джинкс бросок оценила.       — Да. На этом и замолчали. Насильно вытягивать из нее слова он не хотел, надеялся, что разговор продолжит сама. Но вновь молчание. Экко медленно выдохнул, набираясь терпения.       — Слушай, я знаю, тебе здесь не легко. Но... — он повернулся, сверля ее взглядом. — Ты нужна нам. Очень, понимаешь?

      “Ты нужна мне”

       Джинкс поджала губы.       — Приходи сегодня, ладно? Сбор в семь, в центре. — кивнул он в сторону деревни.        Она потупила взгляд. Ожидание ответа оказалось напрасным.       — Ладно. Я не хочу давить, — сказал Экко, незаметно оставляя для неё ещё одно припасенное яблоко. Поднявшись одним рывком, он двинулся прочь. Парень уже отошёл на приличное расстояние, когда его окликнули: —Приду я! — улыбнувшись краешком губ, вдруг объявила Джинкс. — Но отвёртку не верну, не надейся. Он согласно кивнул, расплываясь в благодарной улыбке.

***

Оранжевый диск солнца не спеша опускался за горизонт, окрашивая небо пастельными тонами. Высоко-высоко над равниной уже начинали блестеть первые звездочки. Стояла тишина и только легкий шелест травы под ногами нарушал ее. Об этом месте, находящемся на самом отшибе Зауна, не знал никто. Люди сюда не совались, потому что знали — тут ловить нечего. Бесконечные пустые поля как нельзя лучше подходили для испытаний. Когда они прибыли, судно уже стояло на площадке, готовое к первому взлету. Экко ошарашенно глядел на эту махину, не веря своим глазам. Неужели они смогли создать нечто подобное? Просто колоссальная работа, проделанная за столь малый срок.       — Чтоб еще раз я согласилась встать на эту железяку, — недовольное ворчание послышалось позади него. — Да не в жизнь! Он усмехнулся. Уговорить Джинкс полететь на скайборде оказалось во сто крат сложнее, чем спасти от самоубийства. У Экко начинал дёргаться глаз, когда на все его доводы и аргументы девушка находила один весомый контраргумент — высунутый язык. В итоге поторговавшись, сошлись на том, что она летит с ним, а Экко, в свою очередь, будет должен доброе количество флаконов с краской разных цветов. Парень в душе не знал, на кой ей столько, но, как говориться, чем бы дитя не тешилось. Джинкс, до этого намертво вцепившаяся в его торс чтобы не свалиться, облегченно выдохнула, и на ватных ногах спрыгнула с борда. Шрам и остальные ребята подлетели следом, с воодушевлением рассматривая результат всеобщего беспрерывного труда.       — Не ворчи, — проговорил Экко, забавляясь взлохмаченным волосам девушки. — Лучше посмотри, чего мы добились. Чем ближе прибывшие подходили, тем яснее осознавали весь масштаб происходящего. Итог вышел ошеломительный. Огромное судно, с раскидистыми, словно лепестки цветка, мощными лопастями, предстало перед людьми во всей красе. Сотни труб, обвивавших корпус, как змеи, циркулировали газ внутри. Переплетаясь и выпуская пар через железные клапаны, они вели к самому сердцу шара — двигателю, без которого ничего не имело бы смысла. Сколько сил, нервов и бессонных ночей они потратили вместе с Джинкс на его конструирование? Каждый болт и каждая шестеренка были результатом долгих часов их неустанной работы.       — Что думаешь? — пихнул рядом стоящую девушку, находящуюся в полном шоке. — Круто, да?       — Очуметь... — пробормотала она. — Мы точно поднимем эту дуру, Экко? Он рассмеялся.       — Ты что, уже сомневаешься в собственных расчётах? А, чертово дарование? Она возмущенно скривилась, но не успела ничего сказать, как парень схватил ее за руку и потащил к кораблю.       — Мы столько сделали вместе, Джинкс! У нас просто нет права не поднять его в воздух! Голос Экко звенел уверенностью, в каждом движении тела читалась решимость. Девушка завороженно смотрела на него, чувствуя, как воодушевление и некий азарт охватывают с головой. Она крепче сжала мужскую ладонь.

***

На платформе управления было жарко. Наступило время для решающего момента. Внизу остались поджигатели. Они взволнованно следили за происходящим, выкрикивали слова поддержки и одобрения.       — Предохранитель? — шум парогенераторов заглушал его голос.       — Включен! — проорала она с другого конца платформы. — Рычаги в нулевой позиции. Давление в резервуаре...полтора атмосферы! Клапаны проверь!       — Закрыты! — доложил Экко, проверяя приборы. Оба метались по площадке, следили за показателями, постепенно пробуждали механизмы, приводя огромную машину в действие. — Лопасти готовы к старту! В двигателе раздавался характерный шум. Температура в резервуарах начала подниматься, моментально увеличивая купол в размерах. Джинкс обернулась, ища Экко взглядом.       — Ну что, малыш, полетаем?! — с дерзким оскалом и дьявольскими огоньками в глазах, любезно поинтересовалась девушка. Он ухмыльнулся, чувствуя, как неописуемый восторг разливается по венам, и страстное, присущее всем изобретателям предвкушение, охватывает его.       — Сегодня мы покорим небеса! — что есть мочи провопил он, так, чтобы зрители внизу услышали его слова. — Давай, на счет три! — напоследок проверил стрелки манометра. — Раз...       — Погна-а-а-а-ли! — она дернула за рычаги, и в этот момент раздался всплеск пара. Массивные винты под ними завращались, каждую секунду набирая все большие обороты. Искусственно созданный порыв ветра всколыхнул ковер травы и ударил ликующим поджигателям в лица. Крики радости наполнили округу, присутствующие жали друг-другу руки, поздравляли с успехом.       — Высота десять метров! Мы летим! — Джинкс явно не могла справиться с нахлынувшими эмоциями. Довольная улыбка не сходила с сияющего лица, и казалось, что сердце вот-вот остановится от переизбытка чувств. Облокотившись о поручни, она вертела головой во все стороны, с жадностью впитывая захватывающий дух простор. Следом, в воздух взмыли поджигатели, кружась зелеными вспышками вокруг парящего шара. Каждого переполняла упоительная радость общей победы. И тогда — белоснежным пятном на фоне позолоченного небосвода — впорхнула чайка. Грациозно и так плавно, рассекала она своими острыми крыльями облака. Навстречу ветру, переменам и свободе. Джинкс замерла в восхищении. Ее прервали, позвав по имени. Экко, стоя у штурвала, кивнул в пригласительном жесте.       — Чего? — она часто моргает ресницами, все так же глупо улыбаясь.       — Твое место здесь, — хлопает он по деревянным рукоятям. — У руля. Джинкс, впервые чувствуя себя настолько легко и радостно, соображает туго, но, вопреки всему, послушно подходит к Экко с прежним, уже немым вопросом       — Ты у нас штурман, — он отходит чуть в сторону, освобождая ее законное место. Она в нерешительности замирает. Вопрошает с чистой наивностью:       — С чего это? В такие моменты Экко чувствует себя ужасно. Образ безжалостной злодейки, ночного кошмара двух городов, в который раз рушится в его сознании, стоит Джинкс только миловидно взглянуть или что-то сказать. Это ощущается, как удар под дых, потому что перед ним сразу возникает Паудер. Потому что подобное поведение — было в ее манере. Он прикрывает глаза, стискивает зубы, приводит мысли в порядок. Все это происходит за секунду, так что та, что стоит рядом, ничего не замечает.       — Он принадлежит тебе. Ты его хозяйка. Только тебе им управлять, — мужской голос звучит спокойно, без колебаний. — Ну же, я помогу. Улыбка сползает с ее лица, превращаясь в неуверенную тонкую линию губ. Джинкс осторожной поступью приближается к штурвалу, долго вглядывается, замечает каждый торчащий сучок дерева. "Ошкурить», - тут же помечает он у себя в голове. Экко стоит позади, едва не соприкасается грудью с чужой оголённой спиной. Минуя все заострённости, он аккуратно укладывает хрупкие руки на штурвал и мягко накрывает поверх своими большими ладонями. Тонкие девичьи пальцы под ними вздрагивают, но сама Джинкс стоит смирно. Шепчет так тихо, что ему приходится напрягать слух:       — Не могу. Я испорчу. Может, ты? Затылком чувствует, как он отрицательно мотает головой.       — Можешь. Дыши глубже. Она тотчас следует совету, набирает в легкие как можно больше кислорода, именно в тот момент, когда поджигатель смело поворачивает штурвал на три часа. От резкой смены направления тело по инерции ведет в сторону. Джинкс заваливается куда-то вправо, но тут же оказывается пойманной. Экко ненавязчиво подставляет руку ей под бок, невесомо подталкивает обратно. Они поднялись достаточно высоко, настолько, что перед их взором предстают живописные картины: бесконечные поля, переливающиеся на фоне заката, и вдалеке, заканчивающиеся обрывистыми скалами, изрезанными морскими волнами. За ними белой пеной бушевало иссиня-черное, как сама ночь, море. В ряби воды затухали последние огни заходящего солнца. Из губ Джинкс вырывается восторженный вздох и Экко чувствует, как она сильнее сжала рукояти.       — Теперь сама, — говорит ей на самое ухо — от шума не слышно даже собственного голоса. — на двенадцать часов. Она быстро озирается, удостоверяясь, что он всё ещё контролирует ситуацию, и, прикладывая куда больше усилий, чем казалось требовалось бы, поворачивает влево. Шар, послушной марионеткой, следует команде. Лицо обдает резким порывом ветра, глаза от этого слезятся, а волосы путаются в колтун. Новый маршрут — новый вид. Сумерки давно спустились на землю, и напоминанием прошедшего жаркого дня теперь служило лишь красно-розовое пятнышко зарева. Такой яркий контраст глубокого фиолетового и ослепляющего оранжевого заставляет сердце забиться быстрее. Они вместе любуются этим чудом природы, позабыв обо всем. Джинкс неожиданно запрокидывает голову ему на грудь и от радости заливается искренним смехом. Экко смущенно наблюдает за этим действием, не замечая, как сам вполголоса смеется с ней в унисон. Это было похоже на сон. И, как пишут во всех смазливых романах, он не хотел просыпаться.

***

      — Додумалась бы я до этого раньше... — удрученно вздыхает Джинкс, сидя на узкой балке ограды и свесив ноги вниз. Пилоты корабля, приземлив машину, теперь отдыхали на палубе.       — Боюсь представить. Экко стоит в метре от нее. Его локти покоятся на той же ограде. На улице поздняя ночь. Все поджигатели давно разошлись, но они отчего-то задержались. Где-то вдали цоканьем заливались цикады, эхом разнося свои серенады по округе.       — А что? Джинкс, пулемет и летающий шар. Звучит супер-потрясно! — предаваясь фантазиям, она мечтательно закусывает губу.       — Жуть какая. Джинкс злобно на него зыркает, перекидывает ноги через периллу так, чтобы развернуться спиной к высоте, а к нему — лицом.       — Тебе бы первому досталось, — выдает без капли стеснения, на что получает сварливую физиономию. Девушка прыскает со смеху, вскидывает руки и наклоняется всем телом назад. Она тут же ощущает, как вес тянет ее вниз, отсутствие опоры озадачивает и Джинкс осознает, что падает. Что-то горячее опаляет гладкую, ледяную кожу, когда ее талию обхватывают крепкие мужские руки, надежно удерживая в объятиях.       — Ты дурная?! Джинкс распахивает веки и видит перед собой перепуганного до жути парня. Экко тяжело дышит и от подступившего раздражения еще сильнее стискивает ее в своих ладонях. Виновница пристально его разглядывает, будто бы ничего не случилось.       — Если уж сидишь, то будь добра, сиди спокойно!       — Как скажешь, — роняет Джинкс. Он нехотя ее отпускает. Опасается, что снова сиганет вниз. Но она покорно остается на месте, не шелохнувшись. Ветер треплет голубые завитки у лица, холодным воздухом шлифует бледные плечи. Экко вспоминает. Он одним движением сбрасывает с себя куртку и накидывает на Джинкс, укутывая ее и надежно застегивая молнию по самый подбородок. Она забавно морщит нос, осматривает рукава, которые были ей не по размеру и свисали мотней. Поднимает взгляд на Экко.       — Холодно. — отрезает он. Отворачивается, вскидывает голову, наблюдая за мерцающими мириадами звёзд. Джинкс сидит, словно парализованная. Вглядывается в очертания его строгого, нахмуренного лица. Пытается найти хоть намек на прежнюю чуткость. Но перед ней — непреклонный предводитель поджигателей, хоть и вновь глубоко задумавшийся.       — Экко? Кажется, тишина длится целую вечность. В который раз это повторяется? Атмосфера стала настолько тяжелой и невыносимой, что смеяться больше не хотелось.       — Да брось, — она старается играть непринужденность. — Ты что, обиделся? Он молчит.       — Я же дурачусь! — оправдание само вылетает из ее рта, как только Джинкс понимает, что ее не слушают. Безмолвие издевательски щекочет нервы и где-то в груди начинает больно колоть. Шепот, не то женский, не то мужской, вдруг разрывается в голове. Настырным жужжанием терзает слух. Джинкс кусает изнутри щеку, хмурит брови. Лак на ногтях исчезает, когда она, сама того не замечая, начинает его отдирать.       — Скажи, Джинкс, — обращается он неожиданно, с ноткой какой-то нерешительности. — Если я расскажу тебе нечто абсурдное, немыслимое... Нечто настолько бредовое, чего невозможно вообразить в здравом уме, но то, что действительно со мной произошло... Ты мне поверишь? Голоса тут же замолкают, и она блаженно закатывает глаза, подставляя лицо лёгкому ночному ветру. Джинкс как никогда благодарна Экко — он в очередной раз ее спас.       — Кто, как не псих, сможет понять другого психа? — мягкий, снисходительный тон успокаивает его, заверяет, что нет повода для беспокойства. Вот он — момент истины, тот самый, о котором он размышлял всё это время, но всячески избегал. Экко понимает, что больше не может нести это бремя; ему просто жизненно необходимо рассказать обо всем: о чужом мире, о процветающем Зауне, об его родных и близких, которые были живы. О том, как он встретил её и как изменился рядом с ней. Он обещал объяснить все Джинкс. Кто, если не она, сможет понять его? Экко сжимает трясущиеся руки в кулаки, в последний раз берет паузу, чтобы собраться с мыслями. И говорит. Выпаливает все разом, с запинками, путая последовательность событий, но в мельчайших подробностях описывая каждое мгновение, проведенное в другом измерении. Картины воспоминаний оживают, и, повествуя о том далеком, желанном мире, Экко будто еще раз переживает свое путешествие. Он ощущает на себе теплый солнечный свет Зауна, оглядывает многолюдные улочки, встречает приветливые знакомые лица. Особенно болезненно ему дается рассказ о “Последней капле”, в которой он повстречался со всеми, кого потерял. Экко не утаивает от нее ничего — объясняет, что видел Майло с дурацкими смешными усами, взрослого Клагора — преуспевшего изобретателя, а еще живых стариков: Бензо, Вандера и... Силко. Он не перестает, вываливает на Джинкс пласт невообразимой, безумной информации, пытаясь передать все ощущения, всю гамму эмоций, что переполняли его тогда. Но как только речь заходит о самой девушке, слова вдруг исчезают, а тонкая ниточка повествования обрывается. Он смотрит на ее лицо, лунный свет отбеливает и без того прозрачную кожу. Шиммерная радужка переливается в темноте малиновым неоном, и Экко тяжело сглатывает, понимая, что Джинкс поражено внимает каждой его фразе. Память о Паудер сдавливает грудь, не дает возможности выровнять дыхание. Какой-то необъяснимый страх парализует Экко, и ему остается лишь в отчаянии стукнуть кулаком о периллу.       — Расскажи мне о ней, — просьба вибрацией рассекает воздух. И он рассказывает. Осторожно, трепетно, благоговейно. Его исповедь закончилась так же неожиданно, как и началась. Ощущение, что весь мир в это мгновение замер, не покидает. Он не торопит Джинкс — дает время все обдумать. С надеждой смотрит на нее, хочет предугадать реакцию.       — Ты и правда полный псих, Экко. — произносит девушка.       — Я знал, что ты мне не... Джинкс молниеносно перебивает:       — Я бы осталась.       — Что? — изумленно переспрашивает он.       — Будь я на твоем месте — осталась бы. Нужно быть полным идиотом, чтобы добровольно отказаться от рая. Или неисправимым героем. — добавляет она шепотом.       — Не знаю, кто я такой, — он медлит. — Но я не имел права присвоить этот рай себе... Ведь дом, где меня ждали, находился в другом мире.       — Выходит, малыш Экко просто счастливчик, — с горечью замечает она. — Только на кой черт ты мне все это рассказываешь? Она раздраженно скалится, замечая, что никак не получается отодрать лак, намертво въевшейся в ногтевую пластину. Злится еще больше и, чтобы успокоиться, принимается отдирать кутикулу. На черном, как смоль, небе, вдруг что-то промчалось светлым отблеском. Звезда упала.       — Может, потому что я последний эгоист? Делю с тобой эту ношу, даже не спрашивая, — устремив взгляд в бездну над головой, вполголоса размышляет он. — А может, я хочу быть к тебе ближе. Их взгляды пересекаются. Его — искренний. Ее — недоверчивый, искаженный сомнениями. Экко продолжает:       — Может, я хочу, чтобы ты снова видела во мне друга. Хочу, чтобы мы... как раньше...       — Я поняла. — обрывает Джинкс. Экко замолкает. Чувствует маслянистое, словно мазут, чувство огорчения.       — Мне тоже посчастливилось побывать в раю. Только в пределах этого измерения, — хихикает она, впрочем, совсем нерадостно. — Ее звали Иша. Джинкс отрывает от себя самое дорогое, самое ценное, что у нее было, и осторожно делится с Экко. Она коротко, сухо, но так тоскливо, рассказывает ему о единственном, по-настоящему близком человеке, которого не смогла спасти. Ее голос хрипит, она постоянно сглатывает, шумно выдыхает, но не прекращает изливать душу.       — Ты спрашивал, почему я здесь. Ради чего я иду воевать? — Джинкс растирает руками глаза, жмурится так сильно, что белки́ начинают краснеть. — Я сама поначалу не знала. Спрашивала себя все это время. Поэтому и... — Джинкс запнулась, заметив на себе его пронзительный взгляд. — Но эти дети, они напоминают мне Ишу. И я думаю, что бы она обо мне подумала, если я ... если я оставлю все как есть? Экко в диком потрясении. Стоит, как вкопанный, не зная, куда себя деть.       — Она бы разочаровалась во мне. Как другие разочаровались когда-то. О, нет, я не вынесу этого. Джинкс отрывается от окровавленного пальца, который она растерзала в нервном порыве.       — Поэтому, я хочу защитить то, что осталось. Хочу, чтобы ее смерть была не напрасной. Хочу, чтобы... я ... — она захлёбывается в словах, сбивчиво дышит, с безбожной силой кусает губу. — Чтобы у меня был шанс искупить грехи. Вот зачем я здесь. Тонкая струйка, едва заметная, стекает по её щеке. Он больше этого не вынесет. Экко молнией оказывается возле Джинкс, сгребает ее хрупкое тело в охапку, укрывает в своих объятиях. Отчаянно ловит ее руку и горячими губами целует каждый пальчик, а тот, израненный, жалеет с особой заботой. Джинкс вздрагивает от его прикосновений, всхлипывает каждый раз, когда Экко задерживается губами чуть дольше, чем следовало бы. Она смотрит на него сверху вниз, сталкивается с карими глазами, полными нежности и желанием помочь. Опять он смотрит на нее... так. Парень чувственно целует её в последний раз, прижимая губы к тыльной стороне ладони. Не разрывая зрительного контакта, он медленно опускает руку на стройную талию, бережно обвивая её. Вторая рука ложится на затылок, путается в прядях волос и прислоняет макушку ближе к себе. Джинкс цепляется за его шею, жадно обнимает, утыкается лицом в тёплую кожу. Рвано вдыхая, она чувствует пьянящий аромат древесины и морского бриза. Экко трепетно гладит ее по спине, и с горечью осознает, что она, содрогаясь, беззвучно роняет слезы.       — Прости, прости... — как мантру повторяет Джинкс.       — Тише. Тише... — ласково уговаривает он, словно ребенка. — Ну чего ты, глупая? — еще крепче сжимает в объятиях. — Все хорошо. Теперь все будет хорошо, ты слышишь? Больше не нужно плакать. Видимо, ночь была их пожизненным спутником. В это время все маски сбрасываются, все стены рушатся, всё невысказанное произносится. И тогда возникает самое ценное — доверие.