Засыпай

Джинкс себя не жалеет. Работает долго, старательно, до боли в висках, пока шея не окаменеет от напряжения, а на ладонях не выступят белёсые мозоли. Берётся за любое поручение, лишь бы чем-нибудь занять руки. Лишь бы не было свободного времени. Лишь бы опять не остаться один на один с собой. Тренировки оказались весьма кстати. Ходит на каждую, но не с целью стать лучше. Скорее так, покрасоваться. В бою Джинкс хороша, сомнений быть не может. Её движения резкие, порывистые. Она знает, куда будет бить противник, предугадывает каждую атаку. Будто в замедленной съёмке уворачивается от града ударов, выматывая соперника до предела. Джинкс тяжело дышит, но выпрямляется и горделиво вскидывает подбородок, когда очередной здоровяк повержен. Но всё равно протягивает Шраму руку, помогая подняться. Нет, это не благородство, ни уважение, ни признательность. Просто протянула, и всё. А ещё она шьёт. Тайком. Булавками закалывает цветную ткань, зубами откусывает нитку. Аккуратными швами сшивает лоскутки, в сотый раз облизывает раненный иголкой палец. Чёрный и вишнёвый — идеальное сочетание. Белые зубья? Может получиться интересно... Но стоит кому-то шагнуть в комнату — всё мгновенно летит под стол. Никто не должен увидеть, иначе сюрприза не получится. Но рано или поздно она всё равно настигает её. Ночь. Тишина. Одинокая мастерская. Джинкс мучает себя попытками уснуть. Чётко осознаёт, что дремлет — это не сон, а какое-то вязкое, аморфное состояние между явью и забытьём. Мысли разрывают голову. Назойливые, гулкие, неотвязные. Она с трудом проваливается в сон, будто в бездну, и тут же выныривает обратно. Тело бьёт мелкой дрожью, лоб окропил липкий пот, а в горло будто насыпали песка. Пальцы рефлекторно сжимают рукоять пистолета, спрятанного под подушкой. Холодный металл привычно упирается в ладонь. Нет, ей не страшно. Просто издержки нервной жизни. Поздняя ночь. Давящая тишина. Пустая мастерская кажется вдруг непривычно большой. Но даже так Джинкс в ней слишком тесно. Она тяжело поднимается, фантомом движется к столу, болезненно жмурится, когда свет лампы бьёт в глаза. Джинкс себя не жалеет, потому что знает: жалость разлагает, и разлагает унизительно. А быть униженной даже хуже, чем мёртвой. Но она всё равно настигает её. Тоска. Джинкс хорошо с ней знакома. Научилась носить, как свои когда-то длинные косы — привычно, почти не замечая. Это чувство было её верным спутником, тихо притаившимся в глубине души, словно тень, которая никогда не исчезает полностью. Но когда не стало Иши... Джинкс роняет гайку, которую до этого нервно крутила в руках в надежде отвлечься. Какая глупость. ...всё перевернулось. Тоска из маленькой царапины превратилась в кровоточащую рану, которую непрерывно приправляли солью. Джинкс стискивает зубы, в отчаянии впивается ногтями в плечи, оставляя полумесяцы на известковой коже. Боль помогает. Ненадолго. Но это гадкое чувство всё равно возвращается. Каждый раз, когда вокруг ни звука. Только звенящая тишина.

***

Скрип дверных петель режет слух. Джинкс входит внутрь и в нерешительности замирает на пороге. И зачем она явилась? Лунный свет стекает по стенам синеватыми разводами, выхватывая из темноты знакомые очертания комнаты. Здесь всё по-прежнему — тихо, безмолвно, как и в её прошлый визит. Не хватало только самого хозяина. Она находит его в постели. Конечно, где ему ещё быть? Экко лежит к ней спиной. Крепкие плечи медленно поднимаются с каждым вдохом и опускаются с выдохом. Одеяло скомкалось в ногах, оголяя мужское тело. Сейчас он выглядит таким... уязвимым. Прежний вопрос опять всплывает в голове: на что она надеялась? Джинкс охватывает какая-то горькая обида. Она судорожно вздыхает и разворачивается с намерением уйти. Глупо, глупо, как же это глупо.       — Джинкс? — раздаётся хриплый голос. Она останавливается. Вдруг чувствует леденящий холод, тянущийся от ног и дальше, вдоль позвоночника.       — Что случилось? — Экко трёт заспанное лицо и обеспокоенно всматривается во мрак.       — Я просто... — глупо заикается она, наспех придумывая отговорку. — Потеряла напильник. С насечкой такой. Не могу найти... Экко, ещё сонный, пытается понять, в чём дело. В центре комнаты стоит сгорбленная фигура. Её руки трясутся, а голова опущена вниз, будто под тяжестью груза.       — Мы поищем утром, идёт? — пружины кровати глухо скрипят, когда Экко садится. — Тебя что-то беспокоит, — вдруг констатирует он. Пауза. Воздух густеет.       — Мне не спится... Экко не отвечает. Вместо этого поправляет рядом лежащую подушку, отодвигается и приподнимает край одеяла. Джинкс оборачивается, растерянно на него смотрит. Её ресницы трепещут, будто бабочки, которых дети живьём насаживают на булавки.       — Тогда будем страдать от бессонницы вместе, — он кивает на свободное место рядом с собой. Приглашение. Простое, но для неё — всё равно что спасительное. Кровать прогибается под весом девушки. Она принимает неестественную позу, замирает на самом краю и как будто перестаёт дышать. Лежит неподвижно до тех пор, пока его руки — тёплые и шершавые — не укладывают её на бок. Бережно, но без возможности возразить. Следом Джинкс укрывают одеялом, и ей чудится, что в этой мягкости можно утонуть. Очередной предательский вздох срывается с губ, и всё, что Джинкс остаётся — уткнуться в подушку.       — В прошлый раз ты вела себя смелее, — шепчет Экко, легонько сдувая чёлку с её глаз. — Я не поспеваю за твоим настроением. Она недовольно морщится, вызывая у него лёгкую улыбку. Джинкс наблюдает за ним исподтишка. Экко лежит напротив, подложив ладонь под щёку. В полумраке он... странный. Тёмная кожа завораживающе блестит в лунном свете, так, будто он полностью покрыт бронзой. Острые ключицы, твёрдая шея, а на ней — колыхающийся кадык. Чёткая линия скул, пухлые губы. Глаза... Глаза добрые, как всегда. Джинкс никогда не разгадает эту загадку: отчего он вечно... такой? Белые дреды сейчас кажутся пепельно-серыми. Они распластались на подушке, словно змеи. Гильзу снял. Между ними расстояние в полруки, так что тепло чужого тела ощущается особенно остро. Джинкс рассматривает его увлечённо, жадно, и Экко знает об этом. Глядит на неё так же жадно в ответ. Его ухо мерцает. Она приглядывается и понимает, что это серьга. Рука тянется сама. Подушечки пальцев невесомо прикасаются к металлическому украшению, перекатывая и ловя блики. Джинкс сама не своя. Экко дурно на неё влияет. Большой палец напоследок поглаживает мочку. Ладонь скользит дальше, огибает скулы, мимолётно задевая нижнюю губу, но продолжает путь и останавливается на его щеке. Перед глазами резкой вспышкой возникает кадр пощёчины. Джинкс вздрагивает, одёргивая руку. Она слишком хорошо помнит тот день — день, когда добровольно отказалась спастись. Экко не нужно слов, чтобы понять, что сейчас произошло. Он ловит её запястье так ловко, трепетно, совсем буднично. Возвращает на место и сам прижимается к прохладной ладони, блаженно прикрывая глаза.       — Прошу, расскажи мне. Размеренное тиканье часов не в силах заглушить гул бешено колотящегося сердца. Оно будто стремится вырваться из костяной тюрьмы её рёбер.       — Я... Голос, как натянутая струна — вот-вот порвётся с диким визгом. — ...очень по ней скучаю. Экко молчит. Его губы прикасаются к дрожащей ладони — нежно, почти неосязаемо, но от этого жеста по коже бегут мурашки. Джинкс никогда не привыкнет к подобному. Слишком щекотно. Слишком искренне. Слишком чувственно. Слишком много слишком. К чёрту. Она заглядывает ему в глаза с надеждой, словно прося разрешения. Разрешения забыться. Разрешения ещё раз почувствовать себя слабой. И не находит в его взгляде отказа. Она ныряет в его объятия, уже такие привычные и необходимые. Их тела лежат вплотную: грудь к груди, сердце к сердцу. Один пульс на двоих. Одно одеяло.       — Мне не хватает её смеха, — Джинкс кладёт голову ему на плечо, зарывается носом в шею. — Знаешь, она ведь смеялась очень заразительно... Она рассказывает всё, о чём думает. Дышит громко, даже оглушительно. Обняв его спину, рисует ноготками узоры. Экко слушает внимательно. Успокаивающе гладит: осторожно ведёт рукой от поясницы вверх, считая позвонки, и останавливается у лопаток. Изредка он перебивает Джинкс, когда пальцы нечаянно затрагивают места шрамов — кожа там особенно чувствительна.       — Иша ушла. Тоже ушла...— длинные ногти впиваются ему в предплечья. — Где она теперь? Исчезла? Будто никогда и не жила? — вопросы дробью летят в воздух, и Джинкс прикусывает язык, чтобы прервать эту очередь. Но самого главного сдержать не в силах: — Что человека ждёт после смерти, Экко? Он притягивает её ближе, так, что губы почти касаются виска.       — Покой, — ответ обжигает физически, но исцеляет морально, льёт бальзамом на душу. Экко рассказывает ей о далёком месте, куда попадают все дети. Рассказывает о том, что люди там не знают ни горя, ни страданий. Там чистый воздух, вечное лето и бескрайние цветочные поля. Там царит мир без болезней и войн. Там теперь живёт она. Эту сказку ему рассказывал Шрам, когда поджигатели потеряли Аджуна — неисправимого добряка и всеобщего верного друга. Экко не мог смириться с уходом товарища, не прекращая винить себя в его смерти. Тогда именно вастайи оказался рядом. Представление о неком "рае" так и укоренилось в сознании, и, вероятно, именно оно послужило прототипом деревни — убежища, где можно было навсегда забыть о страхах.       — Я очень хочу в это верить... — еле слышно произносит Джинкс. Он чувствует, как её тело обмякает. Она вздыхает в последний раз и прикрывает веки. Сон накрывает пеленой, теперь мягкой и спокойной. Дыхание выравнивается, и только влажные ресницы напоминали об ужасах ночных кошмаров. Экко целует Джинкс в лоб, безмолвно желая добрых снов.