Крайний день

Легкое дуновение ветерка обдало лицо. Экко жмурится, стараясь уберечь глаза от летящих стружек. Под навесом, спасаясь от палящего полуденного солнца, он затачивает лезвие своего меча. Руки давно забились от монотонной работы, а стертые перчатки сулили новые мозоли. Он оглядывает плод своих трудов и с досадой понимает: работы еще хоть отбавляй. Иначе никак — с тупым клинком не повоюешь. Экко с силой проводит кремнем по основанию оружия. Огненные искры мгновенно вспыхивают, опаляя лишь самое острие, и тут же гаснут. Парень тяжело выдыхает и утирает пот со лба. Чертово пекло. Его отвлекает задорный детский смех. Уловив знакомые голоса, Экко сам непроизвольно улыбается, ведь знает, отчего малышня такая веселая. Скинув перчатки, он даёт рукам передохнуть и оглядывает площадку. Вся суета была организована в прохладной тени дерева. Конечно, ведь Джинкс терпеть не может солнцепек. Но, видимо, щенячьи глаза целой оравы детей, умоляющих научить их стрелять, она выносила еще хуже. — Ну как, все путем? — подходит она, явно ожидая одобрения. Экко тогда тактично объяснил, что, вообще-то, дети и огнестрел вещи не совместимые. Да и поджигатели всегда предпочитали другого рода оружие. — Да я ж не психованная, чтобы совать им пушку с боевыми патронами! — фыркает Джинкс. — И кто виноват, что у вас такие скудные примочки? На их фоне мой ствол — просто чудо света. Экко наблюдает со стороны за тем, как один из мальчишек, затаив дыхание, берет у Джинкс пистолет. Девушка садится на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, ставит в правильную стойку, выравнивает дрожащие руки. Выстрел. Пуля с краской впивается в деревянную мишень — карикатурную рожу ноксианского солдата. Зеленый цвет брызгами врезается в самую цель, вызывая у детей неописуемый восторг. Джинкс довольно улыбается и треплет своего ученика по каштановой макушке. Она явно им гордится. Мимо проходят поджигатели, с любопытством оценивая новую забаву. Кто-то просто замедлял шаг, а кто-то подходил прямо к Джинкс, заводил разговор, который она охотно поддерживала. Люди давно привыкли к странной девчонке и находили ее общество очень даже занимательным. Сама же "странная девчонка" не возражала. Ее часто можно было застать за беседой с какой-нибудь умудренной годами дамой, или, к примеру, за ярым спором с товарищами Экко. Что круче, пулемет или огнемет? Или кто доберется до западной линии быстрее: Сэм на скайборде или скоростная Джинкс на своих двоих? Даже Шрам нашел с ней общий язык, теперь вечно обсуждая тактику боя: — Если противник бьет с разворота, а я, предположим, не успеваю заблокировать удар, то как лучше увернуться? — советовался он. Сидя на бочке и болтая ногами, Джинкс тут же выдавала: — Ха! Под ноги ему! Или поймай момент и отлети в прыжке. Только это нужно быть таким же шустрым и легким как я. Ты...— оглядывала она зверя с ног до головы. — Явно не легкий, а потому лучше всего первый вариант. Шрам в задумчивости кивал, и на следующую тренировку Экко замечал, что друг оттачивает приём с особым усердием. Причём на самом Экко. Жизнь текла своим чередом: день сменялся ночью, и каждое утро приносило с собой то надежду, то новые испытания. Время неумолимо сжималось, приближая час решающей битвы. Каждый, кому предстояло участвовать в сражении, смиренно принимал неизбежное, желая лишь одного — защитить свой дом. Джинкс не была исключением. Экко видел, как она засиживается за работой допоздна, доводя до совершенства каждый винтик в новых схемах, проверяя и модернизируя амуницию. Как с задумчивым видом слушает новые разведданные, принимая участие в очередном заседании. Ее значимость в коммуне росла, голос имел вес, а предложения внушали доверие. "Везение?" — думал Экко, наблюдая, как Джинкс нависает над картой вместе с Севикой, распинаясь в объяснениях. Нет, не везение. Настоящая удача, что некогда легендарная террористка, а сейчас настоящий символ революции, сражается на их стороне. А ещё Экко видел, как она менялась. Больше не было тихих ночных рыданий у стены памяти. Теперь Джинкс приходила туда, почтительно склонив голову, и зажигала погасшие фитильки лампад. Рассказы об Ише звучали из её уст ровно, почти легко, но всё же порой в голосе проскальзывала едва уловимая печаль. Экко никогда не видел эту девочку, но в его воображении уже давно сформировался её образ: любознательная, прыткая малышка со щербинкой между зубов и горящими глазами. Для Джинкс она была дорогим человеком. Поэтому, когда он нарисовал на оболочке шара огромные кроличьи уши, девушка впала в ступор. Не в силах подобрать слов, она прижалась к нему, обвив крепкую руку своей. Просто. По-детски. Одним жестом выражая всю свою признательность, на какую только была способна. И Экко был счастлив. Счастлив, что может разделить с ней её боль. Счастлив слушать её бесконечную болтовню, пока они вместе занимаются делами. Счастлив ловить её взгляды. Любые: хитрые, весёлые, задумчивые или тоскливые. Он оставался невозмутимым, когда Джинкс при всех к нему прикасалась, будь то игривые толчки в бок или их особые приветствия, когда пальцы взмывали навстречу друг другу в синхронных, замудрённых движениях. Но сердце пропускало удар, стоило ей устало прислониться щекой к его плечу. Изнурительные совещания вынуждали быть вечно в тонусе, но рано или поздно даже у Джинкс закипали мозги. Он лишь молча прижимался в ответ, большим пальцем рисуя невидимые круги на её ладони — их тайный код, означающий: "Потерпи еще немного". Она слабо кивала, и Экко довольно улыбался, сам не зная почему. Только одно омрачало его душу. Через день, на рассвете, все случится. Думать об этом было невыносимо. Он чувствует на себе чужой взгляд. Джинкс ослепительно улыбается, когда на нее обращают внимание. Дергает подбородком, как бы спрашивая: “Что-то стряслось?” Странное тепло разливается в груди. Или это жара так его подставляет? Экко смотрит неотрывно и мотает головой. Заверяет, что все в порядке. Она только подозрительно щурится, мгновенно шепча что-то рядом стоящему мальчугану, и тот устремляется к Экко, подпрыгивая, как заведённая игрушка. — Сестрица велела передать, — тараторит он, сунув в руки флягу, и, заливаясь смехом, тут же убегает. То, что нужно. Экко усмехается и припадает губами к горлышку, делая сразу три жадных глотка. Но вместо ожидаемого холодка, по пищеводу разливается жидкий огонь, выбивая из легких весь воздух. Сорокоградусная, мать ее, настойка. Джинкс без ума от своей гениальной выходки. Но все же спешит к нему на помощь, прихватив бутыль с водой.

***

— Внимание, анекдот! О Боги, он этого не вынесет. — Заходит как-то в бар бабка, ноксианская вояка и горилла. Экко сидит на кровати, уставившись в пол. Вдалеке слышит шуршание одежды — Джинкс переодевалась. Почему у него дома и именно в его присутствии? Он тоже хотел бы это знать. — А бармен такой... — ее голос дребезжит от подступающего смеха. — Амбесса, тебе как обычно? И истерический гогот. Экко страдальчески улыбается, прикрыв лицо рукой. — Ну, дошло, нет? Типа это все она и есть! — Джинкс высовывает голову, чтобы удостовериться, что шутку оценили. На ее лице застыло выражение безудержного веселья: глаза блестят, а щеки раскраснелись. — Дошло, — Экко забавляется не столько анекдотом, сколько от ее смеха. — Ты одеваешься, или нет?! — он кидает подушку прямиком в сторону ширмы. — Это война! — визжит Джинкс. — Вот штаны только натяну... Экко не уловил того самого момента, когда девушка прописалась у него дома. Нет, она не находилась здесь постоянно.Просто иногда спала в его кровати. Иногда во сне пинала его со всей дури. На полках вдруг появились её схемы и инструменты, а на рабочем столе парень однажды наткнулся на предмет, именуемый женской помадой. В общем, Экко обзавёлся соседом. Порой капризным, порой невыносимым, но достаточно очаровательным, чтобы закрыть глаза на первые два пункта. Вдруг ему в голову прилетает нечто тяжелое. Выбившиеся перья парят в воздухе. Подушка вернулась. — Ба-бах! Точно в цель! — Не считается, я сидел смирно, — оправдывается Экко смеясь, но улыбка сходит с лица, как только он поднимает взгляд. — О, ого... — Как оно? — Джинкс кладет руки на пояс, и ее талия кажется еще уже. — Пойду так надирать зад Ноксусу. Одобряешь? Старые полосатые бриджи превратились в короткие шорты, плотно облегающие ее бедра. А верх и вовсе состоял только из кожаного ремня с шипами, едва ли закрывая самое сокровенное. У Экко глаза вылезли из орбит, а челюсть пробила пол. — Здорово, конечно, — он делает над собой усилие, чтобы выказать серьезность. Поднимается, захватив куртку, которую Джинкс кинула на кровать.— А почему сразу не голой? Она удивленно выгибает бровь. Ей что, послышалось? — Нет, а чего мелочиться? — рассуждает он. — Все при тебе. Экко подходит вплотную. Смотрит ей в лицо, но глаза то и дело спускаются ниже, цепляясь за полуголую грудь. От этого вида руки вдруг немеют, и тело бросает то в жар, то в холод. Джинкс замечает его бегающий взгляд и поджатые губы, и издевательски лыбится. Экко злится. — Ты окончательно свихнулась, — он набрасывает на нее куртку. — Только через мой труп. Джинкс заливается смехом. — Это будет самая глупая смерть! Откинуться, приревновав! — Приревновав?! — глаз начинает дёргаться в нервном припадке. — Да я забочусь о тебе, придурошная! Тебя первая же пуля... — Все-все, — Джинкс внезапно хватает его за щёки, заставляя сделать глупую гримасу. — Мнение эксперта учтено. Тогда, вариант номер два. Забракуешь и его — точно последую твоему совету. Уяснил? Экко хмурит брови, но согласно кивает. Второй образ выглядел действительно лучше: вместо шорт — узкие штаны, вместо вызывающего "топа" — тугой слой бинтов. Джинкс стоит в уверенной позе, сложив руки на груди. На голове фиолетовая ткань капюшона, окаймлённая белоснежными тряпичными углами. Они свисали до самого ее носа, полностью скрывая лицо. — Зубы? — озадаченно спрашивает Экко. — Клыки! — поправляет она. — Клац-клац! — руками изображает пасть монстра. — Похвали меня уже! Ты хоть представляешь, сколько времени я на это убила? Джинкс принимается крутиться, демонстрируя себя во всей красе. Капюшон на мгновение вздымается, и Экко замечает под ним ее довольную улыбку. Неосознанно ловит себя на мысли, что... ему страшно. Страшно от осознания, что война в силах лишить его самого дорогого. Он гонит эти мысли прочь. Сжимает зубы, чтобы не выдать себя, и тут же натягивает улыбку — кривую, но убедительную. — Эффектно, — признается он, откровенно любуясь девушкой. — Мне нравится. Его рука опускается на ее макушку, останавливая эту живую карусель. — Осторожно, голова закружится. Она только радостно восклицает: — Кто здесь самый крутой и стильный?! — Ты. Конечно, ты, — успокаивает он. — Враг будет повержен, и все благодаря твоему эффектному появлению. Экко очень бы хотелось, чтобы вся история закончилась именно так. Без потерь и кровопролитий. Джинкс вдруг кладет ладони ему на плечи. Наклоняет голову в бок, хитро на него поглядывая: — Нашему. Экко в замешательстве молчит, неосознанно приобнимая девушку за талию. Их руки зачастую работали синхронно, и если ее находили свое место, то и его тоже. — У меня кое-что для тебя есть, — губы растягиваются в плутовской ухмылке. — Ты ведь любишь сюрпризы? — Только если они не угрожают жизни, — отшучивается он. — Раздевайся, — Джинкс сказала это так небрежно, будто предложила чаю налить. Экко уверен, что все это просто насмешка судьбы, божественный рок или на худой конец, очередная шалость новоиспеченной соседки. Она скрывается за ширмой, напоследок бросая через плечо: — Не говори, что тебе нужна помощь. — Чувствую себя девицей, которую пытаются совратить. — бормочет Экко, понятия не имея, как стоит поступить. В такой ситуации он впервые. — О, поверь, хотела бы я тебя совратить, — её рука появляется из-за перегородки, размахивая свёртком. — Сделала бы это куда оригинальней. Лови! Он дергается рефлекторно, налету схватывает загадочный кулек. С настороженностью раскрывает. Внутри оказывается черная ткань. — Ты что, решила меня приодеть? Экко разглядывает свой сюрприз, коим являлась укороченная майка. На груди белыми нитками были вышиты человеческие ребра. — Ага! — прыскает Джинкс.— Ходишь как оборванец. Без слез и.…— она запинается, когда Экко действительно принимается снимать с себя одежду. — Не взглянешь... Девушка присвистывает, оценивающе рассматривая накаченный мужской торс. — Ты свои штаны то видела? — негодует поджигатель. — Вырезанные карманы! И кто еще из нас оборванец? — он резвым движением натягивает майку. — Это дизайнерское решение такое, глупец. Пререкания обрываются , стоит ему подойти к зеркалу. Экко застывает, неожиданно тронутый. Майка на нем сидела отлично. Ткань идеально облегала тело, подчёркивая каждый мускул. — Это... — он проводит пальцем по вышивке, — действительно круто. — Это? — Джинкс внезапно оказывается за его спиной. — Это еще не круто, — ее пальцы скользят от его ключиц к шее, завязывая на ней что-то мягкое. — А вот теперь... Ярко-вишневый шарф ложится на крепкие плечи, красивыми складками стекая к груди. На фоне черного верха, такая цветастая деталь смотрелась необычно. — Ультра-круто! — шепчет она ему на ухо. Он вздрагивает. Джинкс это веселит. — Подумала, что в одиночку ошеломлять всех своим внешним видом будет скучно. Да и должок отдать надо бы, — они стоят перед зеркалом и оба смотрят в отражение друг друга. — Твою бандану ведь я стащила. — Не стоило... — тушуется Экко. — Считай, это был подарок. Как от друга. Я ничего не требовал взамен. — Друга? — она в замешательстве отводит взгляд. — Хочешь сказать, мы... Пауза. — А ты считаешь иначе? Джинкс в неуверенности замолкает. Смотрит в отражение. Вот они, стоят совсем рядом, плечо к плечу. Почти как в детстве. Только теперь Экко выше ее на голову. Кличка коротышка ему больше не подходит. Она вдруг фыркает и локтем притягивает парня за шею. Обращается к нему, глядя в зеркало: — Не-е-е, — ее губы вновь растягиваются. — Даже и предположить не могла! Думала, мы с тобой коллеги... Бывшие враги, будущие герои. Может, даже любовники! От такого заявления Экко давится воздухом. — Что ж. Ты знал, на что идешь, мой верный друг, — она взлохмачивает копну дредов. — Только будь со мной на чеку, лады? — На ее лице улыбка, но в голосе проскальзывает нотка минора. — Не хотелось бы тебе навредить. Опять. Без лишних слов он просто крепко обнимает Джинкс, прижимая к себе так сильно, что она слегка крякает от неожиданности. На мгновение прикрывает глаза, когда носом утыкается в ее волосы. "Пусть это никогда не кончится", — мелькает у него в голове. Она радостно хохочет. — Эй, душишь! — Джинкс бьёт его по плечу, но не вырывается, позволяя объятию продлиться на секунду дольше обычного. Экко, опомнившись, тут же ее отпускает. — Теперь Ноксус ждет двойная стильная атака, — произносит он, насильно возвращая лёгкость в голос. — На это и был расчет! От нашего парного прикида они позабудут, как держать в руках оружие. Джинкс кривляется в зеркале: сгибает правую руку, хвастаясь мышцами. Экко сразу же подхватывает. Встает позади и напрягает бицепс. — Черт... — задумчиво тянет она. — Это я удачно одежку без рукавов сшила.

***

Сутки. Двадцать четыре часа. Минутным стрелкам предстоит пройти расстояние в тысяча четыреста сорок единиц. Секундным промчать и того больше. Для кого-то уже пошел обратный отсчет. Может, для того кузнеца, который с вечно суровым видом кует железо, опаленный жаром горнила. Но все знают, что лицо его становится мягким, а сам он превращается в простодушного добряка, стоит только малютке дочке ухватить отцовскую натруженную ладонь. Или для того юнца, что ночи напролёт корпит над стихами при тусклом свете керосиновой лампы, пряча черновики под половицу. Он лелеет мечту о том, что, может быть, когда-нибудь сможет поделиться со всем миром своими чувствами. Теперь вместо чернильных пятен на его одежде — пороховая пыль. Вместо пера — винтовка. Особенно невыносимо смотреть, как женщины — матери и жены — робко роняют слёзы, готовясь провожать своих мужчин в бой. Экко проходит по деревне и не видит ни одного человека, не обременённого отчаянием. От этого становится невыносимо вдвойне. Сутки. Двадцать четыре часа до того, как мир перевернется. К этому невозможно подготовиться, с этим нереально смириться. Можно сто раз проверить оружие, пересчитать патроны, до идеала отточить технику боя, попытаться заверить себя в лучший исход. Но это не поможет. Гнетущее ощущение опасности будет из раза в раз терзать душу. Единственное, что остается — отдать всего себя родным и близким, разделить с ними суровые часы. Попросить прощения. Простить самому. Пообещать вернуться. Время летит неумолимо: утро сменяется полуднем, и вот, слегка забывшись в рутине последних забот, не замечаешь, как солнце уже пестрит кроваво-красным, окрашивая небо печальным заревом. Пора. У стены памяти собрались все: жители деревни, поджигатели, зауниты. Те, кто завтра идет в бой, и те, кто будет неустанно молиться за первых. Поминальные огни сегодня горят особенно ярко. Их пламя завораживающее танцует, подгоняемое сквозняком. Дети вопросительно тычут пальцами, желая знать, почему свет отбрасывает такие забавные кривые тени, и отчего на площади так много людей? Но отчего-то взрослые молчат, только крепко обнимают вместо ответа. Экко уверенным шагом направляется в самый эпицентр сбора. Его сопровождают двое. Толпа расступается, освобождая путь. Беспокойный гам замолкает, как только глава поджигателей встает у подножия стены. По правую его руку находился Шрам, по левую — Севика. Экко оглядывает присутствующих. Он знает каждого, и за каждого в ответе. Его обязанность избавить их от страха. Напомнить, зачем они здесь. — Заун никогда не знал мирной жизни. Его голос — тверже гранита, раздается в пространстве грозным эхом. — Нас, его детей... Сотни глаз следят за его уверенной фигурой. Сотни ушей внимают каждой фразе. — Топтали, смешивая с пылью. Травили газом, пускали по венам дурь. Лица мрачнеют. Каждый в этот миг вспоминал о своем личном горе. — Они говорят, что мы отбросы. Уверяют, что наше существование — ошибка. Экко болезненно хмурится от своих слов, когда в толпе замечает женщину с грудничком на руках. — Но, когда над Верхним городом нависла угроза, оказалось, что им больше некому помочь, кроме нас. Кто-то, полный осуждения, качает головой, а кто-то позволяет себе выкинуть злорадную усмешку. Ее тут же пресекают. — Общую беду нужно кромсать общими усилиями. Вопреки былой вражде и ненависти. Повисает напряжённое, недоверчивое безмолвие. — Может, придёт день, когда наши стены рухнут, — произносит он, сжимая кулаки. — Когда страх возьмет вверх над нашим мужеством, а узы братства распадутся навек... Поджигатели реагируют остро: переглядываются, встают плотнее друг к другу, как бы доказывая, что подобному не бывать. — Но только не сейчас! — его голос срывается на яростный крик. — Не тогда, когда вражьи знамена колыхаются над нашей землей, а чужие клинки жаждут крови. Одобрительный гул постепенно нарастает. — Мы не имеем права отсиживаться! Порочить их честь, — он оборачивается, указывая на настенные фрески. — Честь тех, кто отдал за наше будущее и будущее наших детей свои жизни! Факелы развиваются на ветру, освещая лики багровым светом. Где-то в стороне тихо заиграла свирель. Эта мелодия была известна всем. — Братья, сестры! Примем же бой! Встанем на защиту того, чем мы дорожим! — его кулак прислоняется к груди и взмывает в воздух. — Последнее слово будет за Зауном! Севика и Шрам повторяют символический жест, гордо вскидывая головы. Народ тотчас подхватывает. Торжествующие возгласы разносятся тут и там, а руки поднимаются ввысь. Среди них Экко вдруг замечает еще одну, покрытую татуировками. Звуки свирели сливаются в музыку, печальную и воодушевляющую одновременно. Где-то сзади, сквозь шум, пробился чистый голос: — Наш дом уснул... К нему присоединился второй, третий, и вот уже вся площадь гремит знакомыми строчками песни.

“.... Но мир не ждёт... Зовёт дорога нас вперёд...”

Неподалеку стоит печальный старец. Он болен и дряхл, но один из первых вызвался воевать. Шрам склоняется, предлагая помощь. Подводит его к стене, и тот прислоняет лоб к холодной поверхности. Его сухие губы содрогаются, целуют на прощание имя сына, выбитое десять лет назад.

“ Покуда шлёт лучи звезда До грани ночи, а тогда...”

Люди движутся к стене волной. Но среди них его взгляд вырывает лишь одного человека. Она стоит в стороне. Смотрит ему в глаза. Он спускается и идет к ней.

“ Уйдёт туман и исчезнет тень,”

Ей протягивают руку. Джинкс в смятении смотрит на Экко, но встречается с его тёплой, надёжной улыбкой. Верит ей беспрекословно. Их пальцы переплетаются.

" Наступит новый светлый день...”

Они вместе подходят к стене памяти. Лбы касаются холодного камня одновременно.

“ Светлый день..."

***

В мастерской стоял полумрак. Только приглушенный свет настольной лампы намекал на то, что помещение не пустует. Джинкс входит незаметно. Ее шаги беззвучные, невесомые. Он, как обычно, ничего не замечает. — Что, герой, не спится? — она заглядывает через его плечо, прищурившись, пытается разглядеть, что он там ковыряет в такой поздний час. Экко больше не вздрагивает от её внезапных появленийткак раньше, но всё равно резко оборачивается. — Джинкс, ты... — выдыхает он. — Сколько можно так делать... — Да я все жду, когда ты от испуга сальто крутанешь. Кажется, уже не дождусь... Она обходит стол и усаживается напротив, подперев щеку рукой. Экко не поднимая глаз, продолжает возиться с каким-то посредственным механизмом. Очевидно, не ради интереса. Дабы успокоить нервы. А ещё он устал. Ввалившиеся щёки и тёмные круги под глазами говорили сами за себя. — Мощную ты речь толкнул. Я почти прослезилась. Джинкс наблюдает за его реакцией. Пытается уловить хоть какие-то сигналы. Без толку — ни один мускул не дрогнул на его лице. — Правда? Спасибо, — только слышит она. Девушка недовольно хмурится. Его поведение раздражает настолько сильно, насколько и тревожит. Он отправил ее спать, пообещав, что ляжет чуть позже. Как итог — три часа бодрствования, вместо законного отдыха. Оба не спят. Экко — потому что сломалась ужас какая важная побрякушка, а Джинкс — потому что Экко дурак. А как иначе назовешь человека, который в ночь перед схваткой закручивает бесполезные винтики в бесполезную машину? Взгляд по обыкновению скользит по столу. Внимание привлекают оставшиеся несколько банок краски. Экко выполнил свое обещание, притащив аж в два раза больше, чем нужно. Джинкс, осенённая идеей, чем сейчас займется, игриво закусывает ноготок. Поджигатель молчит, погруженный в дело. Работает четко, слаженно. Кропотливые движения почти избавляли от лишних мыслей. Вдруг его обдает чем-то мокрым и холодным. Он дергается, поднимая глаза. Перед ним, балансируя на задних ножках стула, сидит Джинкс. На ее лице знакомая шкодливая ухмылка, а в руках кисточка, щедро вымазанная розовой краской. — Что за...? — Ты серый словно грозовая туча, Экко. Спасаю твое мрачно положение, — ее большой палец оттягивает жесткие ворсинки, и разноцветные капли брызжут во все стороны. — Будь мне благодарен! — Джинкс, ну хватит! Джинкс хохочет. — Иначе что? Отберешь мое оружие массового поражения? — Дразняще вертит кисточкой в воздухе. — Попробуй, рискни! Она неожиданно подается вперед и измазанным в желтой краске пальцем каракулей расписывается у него на рёбрах. Экко удивленно глядит вниз, и тут же осознает свою ошибку. Джинкс исполняет свой излюбленный жест — щелкает его по носу, оставляя кляксу на коже. — Потом не жалуйся, — предостерегающе усмехается он, поднимаясь с места. В его глазах загорается огонёк озорства. Вызов принят. Она заходится смехом всё сильнее, не замечая, как Экко хватает другую кисть и проводит зелёную полосу у неё на предплечье. Джинкс отскакивает в сторону, прихватив с собой банку, и пускается наутёк. По пути краска расплескивается на пол, который тут же покрывается отпечатками подошвы. Смех и радостные возгласы наполняют комнату. Пара дурачится, раскрашивая всё вокруг: стены, пол, друг друга. Экко изловчился загнать девушку в угол. Она слишком беззаботна, потому сама это и допустила. Парень надвигается, угрожающе размахивая кистью. — Попалась, — ласково тянет он. Джинкс строит жалобные глазки, беззащитно выдвигая нижнюю губу. Классический детский приём. Опасный ход, но Экко неумолим, хотя с трудом сдерживает себя, чтобы не заключить её в объятия. — Я ведь предупреж... На него кидаются с боевым ревом, не давая договорить. Корпус обхватывают ногами, лишая равновесия, и они вместе падают на пол. Посадка оказывается мягче, чем в прошлый раз: Джинкс подложила под его голову руки. Экко не успевает опомниться, как чувствует тяжесть на своём торсе. Джинкс... его оседлала. — Ты так предсказуем, малыш Экко, — усаживается поудобнее, крепче сжимая бедрами. — Противник повержен! Великая и непобедимая Джинкс снова на вершине! Экко в максимально щекотливом положении. Он смотрит на ликующую девушку снизу вверх и в очередной раз чувствует себя беспомощным. — Автограф победителя — проигравшему, — снисходительно хлопает его по щеке и укладывает, чтобы не дергался. Экко чувствует, как на плече выводятся буквы. Её имя, понимает он. Одним именем Джинкс не ограничивается: продолжает использовать его кожу и одежду как чистый лист бумаги. Вырисовывает крестики, звёздочки и другие простые узоры, не забывая при этом чередовать цвета. Экко лежит смирно, с улыбкой позволяя себя "расписать". Он даёт ей насладиться победой в последний момент, прежде чем без всяких усилий принять сидячее положение. Джинкс, не ожидая такого поворота, лишь тихо ойкает, приземляясь спиной на его широко расставленные ноги. — Ты так предсказуема, малышка Джинкс. — Да что ж такое... — бормочет она, насупившись. — Вечно ты на шаг впереди. — У нас ничья, — утешает ее Экко. Джинкс смотрит на него долго, внимательно. Сладкую победу делить страсть как не хочется, но она все равно протягивает ему кисточку. — Твоя очередь. Только рисуй красиво! Он смеется, принимает "реликвию". Пока Экко выводил анатомическое строение костей на ее руках, перекрывая один их рисунков знаком поджигателей, Джинкс украдкой пальцами оставляла на нем кляксы. Ее тело теперь тоже покрывали радужные звезды, короны и сердечки. Девушка одобрительно кивает. И тут же целиком окунает свою руку в краску, и рисует большой, жирный крест у Экко на груди. — Мой фирменный знак. После, высунув язык, сосредоточенно повторяет линии и на себе. Экко наблюдает и чувствует, как внутри расплывается грусть. Уголки губ ползут вниз. Он силится сдержать себя, но дурные картины возможного будущего так и норовят ввинтиться в мозг. Джинкс с улыбкой возвращается к нему, и тут же замечает перемены. Шмыгает носом, непонимающе хмурясь. Экко ничего не говорит. Вместо этого аккуратно обхватывает ее лицо руками. Её щеки мягкие, но холодные. Он греет их ладонями, всматриваясь в хрупкие черты. Запоминает веснушки у глаз, тоненькие линии синих вен. Еле заметный шрам на подбородке… Изгиб губ... От понимания того, чем он занимается, становится еще хуже. Большими пальцами он чертит две изогнутые линии на ее щеках. Выходит здорово. Ей такой раскрас идет. Экко на миг прикрывает веки, старается успокоиться и натянуть улыбку. У него почти получается. Но Джинкс не обманешь. — Что случилось? Что с тобой? Экко замирает. Он не готов к вопросам. Он вообще ни к чему не готов. — Я... Ты... — Эй, да в чем дело? Его голос становится каким-то глухим и непривычно хриплым. — Тебе... не страшно? — Страшно? Почему мне должно быть страшно? — недоумевает она. — Нет, просто... Это я так. — Ну уж нет. Договаривай. Экко прекрасно понимает, что больше отмалчиваться не может. — В моей жизни столько всего изменилось. Я впервые чувствую себя так... хорошо? Будто я вновь обрел нечто очень важное. И теперь все наконец встало на свои места. — Это ведь отлично? Разве нет? — Наверное. Не знаю. Джинкс из-за всех сил старается вникнуть и помочь. Потому что до этого так делал исключительно сам Экко. — Я боюсь. Он облегчает ей задачу. — Боюсь, что мы не справимся. Боюсь за своих ребят, за людей и деревню. Боюсь за тебя. До невозможности боюсь, Джинкс. Настолько, что от самого себя противно. Разве можно быть таким... трусом? Он отворачивается. Не хочет, чтобы она увидела. Его мягко притягивают обратно. Прижимают к груди, словно стараясь спрятать от всего мира. Джинкс кладет подбородок на светлую макушку, и заботливо, как только умеет, принимается гладить по голове, перебирая пальцами дреды. Экко тяжело дышит, со всей силы стискивает зубы. Но не может противиться. Не хочет. Утыкается в ее ключицы, руками крепко обнимая девушку за талию. Глаза предательски влажнеют, и он просто ненавидит себя за это. — Это не слабость и точно не трусость, — произносит она. — Я не знаю никого, кто мог бы быть сильнее тебя. — ее голос спокойный, убаюкивающий. — Не переживай, все будет в порядке... Все будет хорошо. Они сидят так, кажется, целую вечность, и Экко не прочь бы продлить этот момент еще на столько же. Вечность слушать ее голос. Вечность прикасаться к ней, ощущать бархатистость прохладной кожи. Бесконечно вдыхать ее аромат, впускать в легкие этот приторный-горьковатый запах конфет и пороха. Обожать. Быть рядом. Простая, но такая необходимая ему истина. Он выдыхает имя, опаляя жаром ее шею. — Джинкс. Она откликается сразу: — Джинкс здесь. Секундная пауза, чтобы избавиться от кома в горле. Он отстраняется. Покрасневшие глаза находят ее. — Я думаю, ты мне не друг. Она сидит неподвижно. Только зрачки на секунду всколыхнулись. — Я теб... — Нет. Он замолкает моментально. Смысл доходит не сразу. В голове эхом проносятся три буквы. Нет? Нет. Словно выстрелом в сердце. — Нет, Экко, — она закрывает его рот ладонями, чтобы он не смог продолжить. — Не надо, пожалуйста... Ему все понятно. Он убирает руки. Неуместно выходит. Глупо. — Да нет же... Черт... — Джинкс осекается, понимая, что снова все испортила. — Послушай меня. Экко сидит, смотрит безучастно, мечтая только об одном — вот бы исчезнуть. Но у девушки свои планы. Она наклоняется к нему ближе. — Давай с тобой договоримся… Его отвергли, но почему-то продолжают гладить по голове. Зачем? Чтобы не было так обидно? — Ты скажешь это мне... Когда вернешься с атаки. — шепчет она. — Вернешься живым и невредимым... Со всеми целыми конечностями… — пытается шутить. Джинкс возвращает его руки на прежнее место. — Тогда все наладится, и... — она запинается. — Мы будем вместе. Уговор? Глаза красные теперь не только у него. Становится невыносимо тихо. — Пожалуйста, скажи, что уговор. Экко. — Уговор. Их лица находятся в опасной близости. Дыхание смешивается в едва уловимом ритме. В висках гулко отдаётся стук сердца. Время останавливается, и теперь все кажется каким-то далеким, неважным. Все, кроме ее приближающихся губ.