Part 1. A Deal with Darkness. Chapter 9. Smells Like Teen Spirit

      Pov Adeline Rosier.       Мои последние восемнадцать лет и я застравщая в теле семнадцетелетки.       Я стояла перед зеркалом внимательно изучая себя, но отражение не менялось уже несколько месяцев. Бледная кожа, чуть ярче обычного блестящие глаза — если присмотреться, можно было заметить, что я больше не человек. Но сегодня это не имело значения. Потому что сегодня — Хэллоуин. А в Мистик Фоллс это значит, что границы между мирами тоньше, магия сильнее, и даже вампиры позволяют себе немного… повеселиться.       Дом Сальваторе был украшен так, будто сам дьявол решил устроить здесь прием. Тыквы с резными зловещими гримасами, черные свечи, гирлянды из паутины, которые Деймон настоял повесить лично — «для атмосферы».       — Ты выглядишь… прекрасно, не считая того, что решила не наряжаться в честь праздника, — раздался за моей спиной голос Деймона. Он протянул мне бокал с темно-красной жидкостью. — Бордо 1992-го года и праздничный микс — O-отрицательная с нотками страха.       — Ты ужасен. — Я фыркнула, но взяла бокал.       — Спасибо, — он ухмыльнулся. — Но сегодня ужасны все. Даже наш дорогой Мэтт.       Я повернулась и увидела Мэтта, который неуверенно поправлял костюм «охотника на вампиров» — ирония была настолько очевидной, что даже Стефан, обычно сдержанный, едва сдерживал смех.       — Это была идея Кэролайн, — пробормотал Мэтт.       — И это гениально, — Кэролайн появилась рядом с ним, сверкая в платье, которое переливалось, как лунный свет. — Ты же знаешь, я обожаю тематические вечеринки. А сегодня не просто Хэллоуин — сегодня твое первое восемнадцатилетие в вечности.       — Да, теперь ты можешь праздновать его каждый год, — добавила Елена, появляясь из темноты с подарком в руках. — И да, это звучит куда более зловеще, чем я предполагала. — Я приняла от нее небольшой черный ящик. Внутри лежал старинный кинжал с рукоятью из черного дерева. — На случай, если кто-то решит, что новоиспеченный вампир — легкая добыча, — пояснила Елена.       — Я тронута, — я ухмыльнулась. — Хотя получается, что я праздную свое семнадцатилетние во второй раз, если считать по вашему.       — Ну, технически, ты всё ещё семнадцатилетняя, — встрял Деймон, делая глоток из своего бокала. — Просто с небольшим… вампирским бонусом.       Я покачала головой, но не могла сдержать улыбку. Всё это было странно, нелепо и немного сюрреалистично — праздновать день рождения, которого, по сути, не было. Но в Мистик Фоллс странное стало нормой уже давно.       — В любом случае, — подхватила Кэролайн, хлопнув в ладоши, — имениннице полагается танец! Или, хотя бы, один магический момент, который она не забудет. Ну, или забудет, но не по своей вине, — она хитро посмотрела на Деймона.       — Хм, я могу устроить магический момент, — откликнулась Бонни, выходя из кухни с подносом, на котором стоял торт. Сверху горела синеватая свеча, не колеблясь даже от сквозняка.       — Он… не взорвётся? — спросила я, подозрительно склонив голову.       — Только если ты загадаешь действительно глупое желание, — подмигнула Бонни. — Ну давай, Аделин. Первый день рождения как бессмертная — это серьёзно. Даже если он повторяется бесконечно.       Все окружили меня полукругом. Я почувствовала, как во мне борются ностальгия и новая реальность. Те, кто стоял рядом, были моим новым «семейным кругом», странным, сумасшедшим, полным тайн и магии, но… настоящим.       Я закрыла глаза, загаданное желание пронеслось молнией внутри — «Хочу, чтобы моя вечность была наполнена смыслом.» — и я задулa свечу. Она погасла мягко, оставив в воздухе запах мяты и пепла.       — Ну что ж, теперь ты официально вечный подросток с мечтой, — Деймон хлопнул меня по плечу. — Добро пожаловать в клуб.       — Без права выхода, — вставил Стефан с кривой улыбкой, но в его глазах сверкнула доброта. Мэтт протянул мне стакан с бурбоном.       — Я бы сказал, что ты слишком молода для алкоголя, но… — Мэтт посмотрел на Деймона, потом на меня, — думаю, в твоём случае этот аргумент устарел.       — Я принимаю это как благословение от лучшего бармена Мистик Фоллс, — улыбнулась я, чокаясь с ним.       Кэролайн включила музыку, и мгновение спустя в гостиной уже разливалась старая пластинка с джазом. Конечно, она выбрала что-то романтичное, но живое — по её словам, «вечеринка без хорошего саундтрека — это просто собрание вампиров у камина».       Елена подошла ближе, её взгляд был мягким, почти материнским: — Я знаю, как сложно начинать всё с начала. Особенно, когда ты этого не просила. Но у тебя хорошо получается… быть. Просто быть собой.       — Спасибо, — тихо сказала я.       Мы начали танцевать. Кто-то пританцовывал нелепо, как Деймон, кто-то элегантно, как Стефан. Бонни время от времени подбрасывала в воздух искры, заставляя гирлянды вспыхивать золотым. Смех, свет и голос пластинки смешивались в единое ощущение тепла.       И в этот момент, в кругу тех, кто знал, каково это — терять себя и снова находить — я почувствовала: да, это мой праздник. Моё начало.       Моё вечное семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать…

***

      Я вернулась домой под утро, когда первые лучи солнца уже начинали золотить горизонт. Праздник удался — мои новые вампирские рефлексы позволили мне уйти раньше остальных, пока Кэролайн спорила с Деймоном о правилах «вампирского пейнтбола», а Бонни и Стефан пытались успокоить Мэтта, который случайно выпил что-то не то из бокала Деймона.       Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Я переступила порог — и замерла. Розы.       Я медленно обвела взглядом прихожую. На столе, на подоконнике, на ступеньках лестницы — везде лежали букеты. Не алые, не бордовые — кроваво-красные, такие темные, что казалось, будто их окунули в чернила. Лепестки, тяжелые, почти бархатные, роняли капли на паркет — как будто цветы кровоточили.       — Что за… — я сделала шаг вперед, и в тот же момент заметила его. Мое фамильное ожерелье. То самое, которое пропало неделю назад. Я потянулась к нему, но вдруг заметила записку, аккуратно сложенную под ним.       Белая бумага: «Будь внимательна к своим вещам»       Я медленно опустила руку, не дотрагиваясь до ожерелья. Пальцы едва заметно дрожали — не от страха, нет, скорее от предчувствия. Почерк на записке был четким, каллиграфически выверенным, как будто тот, кто её оставил, привык к дорогой бумаге.       Я сжала бумагу и подняла взгляд. Розы теперь казались чем-то большим, чем просто… жестом. Они были в каждой комнате. Их было слишком много, чтобы это было случайностью или местью. Нет. Это не угроза. Это ухаживание. Странное, тревожное, но… изысканное. Почти как вызов.       В гостиной горел камин, будто кто-то недавно был здесь. Я подошла ближе. Тепло от камина ласкало кожу, и пламя играло бликами на лепестках роз — теперь они казались почти черными. И всё же… красивыми. Обворожительно тёмными, как сама ночь.       «Ты ушла слишком рано… но всё же оставила дверь приоткрытой.       Странно — ты так осторожна, и всё же позволила мне войти.       Розы — намек на то, как ты будешь выглядеть, когда наконец позволишь себе быть не идеальной, а настоящей.       С яростью. С укусом. С кровью на губах.       Ты мне интересна, Аделин.       А это редкость. Опасная редкость.       Я оставил их, чтобы ты поняла:       я могу быть в твоём доме, в твоих мыслях, в твоей тени —       и ты этого даже не заметишь.       Но тебе это… понравилось, не так ли?       K.»       Я почувствовала, как всё во мне будто на миг замирает — сердце, мысли, дыхание. Клаус. Конечно. Это его стиль — смесь угрозы и изысканности, дикости и утончённости. Никто другой не смог бы превратить дом в святилище, в алтарь… для меня.       Он не просто оставил цветы — он создал атмосферу. Оставил себя в каждом штрихе: в отблеске пламени, в капле вина, в роскошной жестокости бархатных лепестков. Он не просил прощения. Он не умолял. Он просто… напомнил, кто он. И кем я стала для него.       Я снова посмотрела на записку. Я опустилась в кресло перед камином, обняв себя руками. В доме было тихо, только потрескивал огонь. Но внутри меня — буря. Это было не просто ухаживание. Это был его способ сказать: я здесь, даже когда ты думаешь, что одна.       Никлаус Майклсон не признаётся в симпатии — он вырезает её на сердце, оставляя следы, которые не исчезают. А я… я не знала, хочу ли, чтобы они вообще появлялись.       Может, я должна была испугаться. Закричать, вызвать кого-то, хотя бы Бонни — она точно почувствовала бы следы магии, если бы они остались. Но я сидела, словно заколдованная, глядя в танцующее пламя, будто оно могло дать мне ответ на вопрос, который начинал выжигать меня изнутри: почему он выбрал меня?       Он мог бы увлечься любой. Очаровать, подчинить, разбить — у него это получалось лучше всего. Но он выбрал меня. С моими сомнениями, с моим стремлением удержаться на грани между светом и тьмой. Он видел во мне не жертву, не трофей. Он видел… себя? Или ту, кто могла бы удержать его от полного падения?       Ты мне интересна, Аделин. Это не просто слова. Это проклятие. Или дар.       Я провела пальцами по краю записки. Почувствовала, как кожа на шее покрывается мурашками — словно он был где-то совсем рядом, наблюдал. Всегда наблюдает. Неустанно. И часть меня… не возражала.       — Ты хочешь, чтобы я была настоящей? — прошептала я в пустоту. — Хорошо. Но ты не знаешь, насколько настоящей я могу быть.       Я встала. Весь этот шепот, все эти полутени, его игра в кошки-мышки… Он знал, что делает. Он подбрасывает искры в мой мир, чтобы посмотреть, загорюсь ли я. И знаешь что, Клаус? Я загорюсь — но не так, как ты ожидаешь. Я не стану твоим цветком, не стану частью твоей коллекции.       И если ты хочешь играть, Никлаус Майклсон — игра началась.

***

      Дом был погружен в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием камина. Я сидела на полу в гостиной, окруженная разбросанными фотографиями, детскими рисунками и безделушками, которые когда-то что-то значили. На снимках я улыбалась — та версия меня, которая еще не знала, каково это — чувствовать вечную жажду, слышать, как бьются сердца людей вокруг, и понимать, что ты больше не одна из них. Вдруг раздался стук в дверь.       — Аделин? — голос Стефана звучал настороженно. — Ты там? — Я не ответила. Мне казалось, что если я открою рот, то закричу — и никогда не смогу остановиться. Дверь скрипнула. — Боже…       Его шаги замерли на пороге. Я даже не обернулась, продолжая сжимать в руках старую фотографию — мне восемь, я в платье с рюшами, мать с отцом стоят по бокам, их улыбки напряженные, будто они уже тогда знали, что я не такая, как все. Стефан осторожно опустился рядом, его плечо коснулось моего.              Стефан молча взял фотографию, его пальцы осторожно провели по поверхности. Его зеленые глаза встретились с моими — в них не было страха, только… понимание.       — Ты очень милая на этой фотографии. — Тихо говорит Сальваторе. И тогда что-то во мне надломилось. Я зарыдала. Стефан не пытался меня утешить — он просто обнял меня, позволив выплакаться в его плечо. Его руки были крепкими, но нежными, как будто он боялся, что я рассыплюсь, если сожмет сильнее.       — Я не хочу быть этим… этим монстром, — прошептала я, когда слезы наконец иссякли.       — Ты не монстр, — он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. Наши взгляды встретились, и вдруг расстояние между нами стало невыносимым. Мы поцеловались.       Его губы были мягкими, теплыми, пахнущими бурбоном и чем-то еще — чем-то, что напоминало дом. Я потянулась к нему, вцепившись в его рубашку, как утопающий хватается за спасательный круг. Но потом мы разошлись, оба запыхавшиеся.       — Это… это был плохой момент, — пробормотал Стефан, отводя взгляд.       — Да, — я кивнула.       Мы сидели в тишине, пока он рассказывал о гробах, о Деймоне и Елене, о том, как все запуталось. Я, в свою очередь, поделилась историей с укусом Тайлера, кровью Клауса, ссорой с Кэролайн.       Тени от камина танцевали по стенам, пока мы сидели в тишине, плечом к плечу. Стефан осторожно перебирал старые фотографии, его пальцы замерли на снимке, где я впервые попробовала кататься на велосипеде — отец держал меня за седло, а мать снимала.       — Они любили тебя, — сказал он вдруг. Я сжала колени, чувствуя, как в горле снова подступает ком.       — Это делает только больнее, — тихо говорю я. Стефан вздохнул и отложил фотографию.       — Знаешь, когда я только превратился… Деймон ненавидел меня за то, что я отказался пить человеческую кровь. А я ненавидел себя за то, что вообще стал вампиром, это ведь я обратил его. Заставил стать таким же как и я. — Он повернулся ко мне, его глаза были темными, как лес в сумерках. — Но со временем я понял — мы не определяемся своими страхами или ошибками. Мы определяемся тем, что делаем вопреки им. А теперь я не знаю, как быть, Елена сказала, что они целовались.       — Они… — я запнулась, не зная, что говорить.       — Да, — он усмехнулся без радости. — Они что-то чувствуют друг к другу. И это… сложно.       Наши взгляды встретились, и между нами повисло неловкое молчание. Тот поцелуй все еще витал в воздухе, как невысказанное признание.       — Стефан, насчет того, что было…       — «Не надо,» — он мягко прервал меня. — Мы оба знаем, что это было… реакцией на стресс. Ничего больше.       Я хотела ответить, но в этот момент раздался стук в дверь. На пороге лежали конверт и букет кроваво-красных роз.       «Приглашение на бал семьи Майклсон» — было написано на бумаге в конверте. Я повернула бумагу и увидела кое-что написанное от руки. — «Надеюсь ты подаришь мне танец.»       Я замерла с приглашением в дрожащих пальцах. Чернила блестели на пергаменте, будто жидкое золото, а подпись Клауса — размашистая, с острыми углами — казалось, царапала саму бумагу.       — Что же, видимо они пригласили всех, кроме меня и Деймона, — говорит Стефан.