Part 1. A Deal with Darkness. Chapter 13. Heart of Darkness

      Pov Adeline Rosier.       Я стояла в углу библиотеки, наблюдая, как они строят планы убийства. Деймон — с темной ухмылкой, Стефан — с мрачной решимостью, остальные — с глупой верой в то, что это сработает.       — Аделин? — Елена повернулась ко мне, её карие глаза выражали беспокойство. — Ты с нами?       — Нет, — Я медленно разжала скрещенные руки. Тишина. Затем — резкий смешок Деймона.       — О, вот как? — Деймон подошел слишком близко, его дыхание пахло бурбоном и злобой. — А что, если я скажу, что у тебя нет выбора?       — Тогда ты ошибаешься. — Сказала твердо я не отступив. Его пальцы впились мне в плечо, но я даже не моргнула.       — Ты что-то скрываешь, — прошипел Сальваторе. — Я вижу это в твоих глазах. — Сердце замерло на секунду.       — Меня просто не интересует ваша маленькая месть, — я дернула плечом, освобождаясь от его хватки.       Деймон усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень сомнения. Он отступил на шаг, не сводя с меня взгляда, будто пытаясь заглянуть глубже — туда, где пряталась правда, которую никто не должен был знать.       — Ты ведёшь себя так, будто знаешь больше, чем говоришь, — протянул он, с ленцой, но уже без той легкости, что была в его голосе раньше.       — Мне просто надоело играть по чужим правилам., — я повернулась к окну. Луна отражалась в стекле, тускло, будто и сама не хотела светить этой ночью. Мне хотелось уйти. Меня тошнило от них.       — Надоело играть по правилам? — Деймон рассмеялся, но смех его был сухим, как треск ломающихся костей. — Милая, ты вообще знаешь, что значит не играть?       Его пальцы снова сомкнулись вокруг моего запястья, на этот раз крепче. Я почувствовала, как моя кость ломается.       — Отпусти, — прошипела я, и в голосе моём зазвучало нечто, заставившее даже Стефана насторожиться. Но Деймон не испугался. Он никогда не пугался.       — А что, если я не хочу? — Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха. — Что, если я решу, что ты слишком опасна, чтобы просто отпустить? Трупы в школе, после в Бордо, убийство Джейса. Ты становишься не контролируемой.       Я резко дёрнула рукой, высвобождаясь, и в тот же миг почувствовала, как что-то холодное и острое вонзилось мне в бок. Нож. Кровь — тёплая, липкая — тут же пропитала ткань рубашки.       — Деймон! — Елена вскрикнула, но её голос словно растворился в гуле, нарастающем у меня в ушах. Я посмотрела вниз. Лезвие торчало из моего тела.       — Нет, ты останешься и поговоришь с нами, — Требует старший Сальваторе. Кровь. Её запах заполнил мои ноздри, густой и металлический. Моя кровь. Его вина. Я медленно подняла взгляд на Дэймона.       — Ты думаешь, этот кусок железа остановит меня? — прошептала я. И рванула нож из своей плоти. Кровь хлынула горячей волной, но боль была далёкой, словно не моей. Я чувствовала только одно — ярость. Дэймон отступил на шаг.       — Аделин… — Стефан сделал движение вперёд.       — Вы хотели поговорить? Где вы были, когда разговоры нужны были мне? — Слова сорвались с моих губ как раскат грома. Голос не дрожал, наоборот — стал крепче, чем когда-либо. Я сжимала в руке окровавленный нож, будто это был не осколок боли, а символ правды, которую они слишком долго игнорировали. — Где вы были, когда я плакала, пытаясь справится с голодом, который не отступал? Когда просила помощи? Когда я была в пустом доме, оставаясь в полном одиночестве? — я сделала шаг вперёд. — Вы играли в героев, спасали Елену, спасали друг друга… А я? Я была одна. Без друзей, без поддержки. Одна.       — Мы не знали… — начал Стефан, но я оборвала его взглядом, и он замолк.       — Вы не хотели знать, — прошипела я. — Потому что правда пугала вас. Потому что я не вписывалась в вашу идеальную картинку спасения.       — Аделин… я сожалею. Мы сожалеем… — Елена шагнула ближе, слёзы блестели в её глазах.       — Сожаления — для мёртвых, — бросила я. — А я всё ещё жива. Если вампиризм можно считать жизнью. — Я бросила нож на пол. Он упал с глухим звуком.       Я вышла из особняка Сальваторе, мысли путались. Ночь была холодной, но я почти не чувствовала её прикосновения. Кровь на моей рубашке уже засохла, превратившись в тёмные корки, а рана под ней затянулась — как всегда. Физическая боль уходила быстро. Другое дело — та, что грызло меня изнутри.Я шла по пустынным улицам Мистик Фоллс, не зная, куда направляюсь. В голове крутились обрывки мыслей: Сказать Клаусу?       Он имел право знать. Но знание сделает его опаснее. Он не станет ждать — он нанесёт удар первым. И тогда кровь прольётся рекой. Не говорить? Но это значит оставить его беззащитным перед их заговором.       Я зажмурилась, пытаясь заглушить внутренний голос, который нашептывал: Что я хочу спасти его из-за того, что творится между нами.       — Чёрт! — Я пнула пустую банку, и она с грохотом покатилась по асфальту.       Мне нужно было время. Пространство. Глоток воздуха, даже если я уже не дышала по-настоящему. Ноги сами привели меня к дому Майклсонов. Дом Майклсонов возвышался в ночи, как крепость прошлого, полная теней и шепотов. Свет в окне второго этажа мерцал тускло — значит, он там. Я стояла у калитки, чувствуя, как напряжение нарастает в каждом мускуле. Мне казалось, я предаю саму себя, просто подходя ближе. И всё же шла.       Каменные ступени под ногами казались ледяными даже сквозь кожаные ботинки. Я замерла у парадной двери, рука застыла в воздухе в нескольких сантиметрах от тяжелого дверного молотка. Зачем я здесь?       Два раза. Всего два раза за наши пути пересекались так близко. Два раза я позволяла себе забыть, кто он и кто я. И теперь стояла у его порога, как преданная собака, прибежавшая предупредить хозяина об опасности. Я резко развернулась, собираясь уйти, но в этот момент дверь со скрипом открылась.       — Ну и долго ты собиралась тут топтаться? — Голос Ребекки звучал устало, но в ее глазах читалось любопытство.       За ее спиной в полумраке холла маячила фигура Кола держа в руках стакан с бурбоном, в этом городе все за алкоголизм?!       — Она вся в крови, — заметил он, делая глоток. — Опять твои шалости, Аделин? Скольких убила? Было вкусно? — Я стиснула зубы.       — Боже, почему дверь открыл не Элайдже или кто-нибудь другой, да даже ваша чокнутая мамаша, — говорю я закатывая глаза. Ребекка фыркнула, облокотившись на косяк.       — Потому что мы решили устроить вечер семейных кошмаров, — сухо отозвалась она. — А ты идеально вписываешься в атмосферу. Заходи, пока не раздумала.       Я бросила на неё выжидающий взгляд, но всё же переступила порог. Кол отступил в сторону, позволяя мне пройти, хотя его глаза искрились от ядовитого удовольствия.       — Серьёзно, Аделин, если ты пришла устроить драму — делай это на кухне. Я хочу доесть своё мороженое, — пробормотал Кол, поднимаясь по лестнице.       — Он становится только хуже, да? — спросила я у Ребекки, когда тот скрылся из виду.       — Это Кол, — пожала плечами она. — Он родился токсичным. Что случилось?       Я не ответила сразу. В холле пахло древесиной, кожей и чем-то старинным — запахами, что всегда сопровождали Майклсонов. Я вдруг почувствовала, как тяжесть последних часов давит на плечи. Слишком много — крови, голосов, взглядов, боли.       — Где Клаус? — спросила я, выдыхая.       — В мастерской. Пишет или сжигает что-нибудь, понятия не имею, — Ребекка указала на лестницу. — Он точно слышал тебя, так что, если ты не поднимешься — он сам спустится. И будет не в настроении.       — Прекрасно, — пробормотала я и направилась в его мастерскую. Клаус сидел у окна, спиной ко мне. Он что-то рисовал, даже не отрываясь.       — Ты вся в крови, дорогуша. — Голос был ровным, почти ленивым, но я видела, как напряглись его плечи. — Что же заставило тебя прийти ко мне в крови?       Я завалилась на ближайшее к нему кресло, размазывая кровь по дорогой обивке.       — О, знаешь, обычный вечер в Мистик Фоллс. Дэймон воткнул в меня нож, Стефан смотрел, как идиот, Елена плакала, Кэролайн что-то пищала… — Я махнула рукой. — В общем, скукотища.       — И ты приползла сюда… почему, собственно? — Спрашивает гибрид.       — Ну, во-первых, пришла ножками, ну знаешь топ-топ, ползать я не умею, во-вторых, у вас тут лучше бурбон, чем у Сальваторе. — Я потянулась к графину на столе и налила себе полный стакан. — Во-третьих, они нашли колья из белого дуба, — закончила свою мысль я и залпом выпила содержание стакана.       Он замер лишь на мгновение, а после поднял на меня взгляд. Клаус медленно поднялся и подошел ко мне. Его пальцы впились в подлокотники кресла по обе стороны от моих плеч.       — И тебя это… беспокоит? — с неким удовольствием спрашивает мужчина.       — Ну, знаешь… Ты хоть и несносный ублюдок, но мне как-то привычнее, когда ты живешь, — с усмешкой говорю я. Он рассмеялся — низко, беззвучно. — Но не обольщайся. Если бы у меня был выбор между тобой и хорошим бурбоном, я бы еще подумала.       — Но выбора ты уже сделал, дорогуша, — Клаус наклонился ближе. Его дыхание пахло вином и чем-то опасным.       — Поздравляю, ты угадал. Теперь можешь отойти, пока я не передумала и не решила присоединиться к их милому плану убийства, — говорю я.       Он схватил меня за подбородок, но в его глазах светилось что-то похожее на… удовольствие?       Его пальцы обжигали кожу, как раскалённое железо. Я не отводила взгляд, чувствуя, как его дыхание смешивается с запахом бурбона на моих губах.       — Ты невозможна, — прошипел он, и в его голосе звучало что-то среднее между раздражением и восхищением.       — Спасибо, стараюсь, — я намеренно расслабилась в кресле, будто его хватка меня нисколько не беспокоила. — Что делает здесь Бонни?       — У нее время до конца сегодняшнего дня, — говорит гибрид, — она должна отменить связывающее нас, не то я убью ее друга Джейми.       — Мило, у вас дома всегда так интересно или практически каждый день? — спрашиваю я и перекидываю ногу на ногу специально задевая его по одному чувствительному месту. Его глаза вспыхнули золотым, пальцы слегка сжали мой подбородок.       — Практически каждый день, — голос его стал ниже, опаснее. — Но ты, кажется, специально ищешь приключений.       Я медленно провела носком ботинка по его бедру, чувствуя, как мышцы под тонкой тканью брюк напрягаются.       — И что же ты собираешься с этим делать? — спросила я, слегка наклоняя голову и притворяясь невинной. Его губы искривились в полуулыбке, а пальцы на моем подбородке ослабли, сменив хватку на почти ласковое прикосновение.       — Ты играешь с огнём, дорогуша, — прошептал он, и его голос звучал как тёплый мёд, обволакивая сознание. — А я, как ты знаешь, не из тех, кто тушит пожары.       Я приподняла бровь, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим.       — О, я знаю. Ты скорее подольёшь масла. — Мои пальцы скользнули по его запястью, ощущая пульс под кожей. Клаус замер на секунду, его глаза изучали моё лицо, будто ища подвох. Потом он резко выпрямился, освободив меня из своей ловушки, и отошёл к окну.       Клаус молча стоял у окна, глядя в темноту ночи, как будто в этой тишине он мог найти ответы, которые не давала я. Его спина напряжена, руки сцеплены за спиной — картина абсолютного контроля. Но я знала: если он молчит, значит внутри него шторм.       — Я не собираюсь умирать, Аделин, — наконец сказал он, не оборачиваясь, когда я встала с места и подошла к столу, где были разбросаны наброски сделанные им. — Не от руки какого-то жалкого брата из семьи Сальваторе. Не от кольев, не от ведьм, не от судьбы.       Я беру бумагу изучая портрет. Карандаш буквально оживает на бумаге.       Первое, что бросается в глаза — это проработка деталей. Гладкая, аккуратная текстура кожи, мягкие переходы света и тени — особенно на скуле и линии шеи. Свет как будто скользит по лицу, создавая ощущение глубины и объёма.       Глаза просто гипнотизируют. Они не только анатомически точны, но и передают характер, настроение — немного загадочное, немного вызывающее. Этот взгляд через плечо как бы приглашает зрителя в свой мир, но не до конца пускает.       Атмосфера всей работы — элегантность и сила, что-то почти кинематографичное.       — Ты нарисовал меня? — непонимающе спрашиваю я смотря на свое лицо на бумаге. Бал Майклсонов.       Клаус медленно повернулся, его взгляд скользнул с рисунка на мое лицо, сравнивая детали. В углу его губ дрогнула тень улыбки. Он сделал шаг ближе, его пальцы слегка коснулись края бумаги, которую я держала. Я перевела взгляд с рисунка на него, чувствуя, как между нами снова натягивается эта незримая нить — странная смесь вызова и чего-то ещё, чего я не хотела называть.       — Не знала, что я так тебя вдохновляю, — провокационно сказала я, намеренно проводя пальцем по контуру своего изображения. Он рассмеялся — тихо, почти про себя, и вдруг его рука накрыла мою, прижимая мои пальцы к бумаге.       — Ты вдохновляешь на многое, — прошептал он, наклоняясь так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на своей коже. — Но чаще — на желание придушить.       Я не отстранилась. Вместо этого усмехнулась и слегка наклонила голову.       — О, Никлаус, — прошептала я в ответ, — а я думала, ты уже вышел из того возраста, когда дергаешь за косички, если нравиться девочка.       — Ты уверена, что хочешь проверять мои возрастные ограничения? — Его пальцы сжали мои чуть сильнее. Я задержала дыхание, чувствуя, как сердце — хоть и уже не бьющееся — словно замерло в груди.       — Может быть, — сказала я, намеренно медленно.       Мы замерли в этом противостоянии — ни он, ни я не отступали. И тогда он внезапно отпустил мою руку, отступил на шаг и смотря на меня будто осознав, что-то.       — Ты выключила эмоции, — догадывается гибрид.       — Оу, черт побери, ты единственный кто понял, — усмехаюсь я.       — Когда? — спрашивает он. Я лишь закатываю глаза и поворачиваюсь обратно к его столу.

***

      Flashback.       Three days ago.       Телефон зазвонил в самое неподходящее время — я как раз стояла у плиты, помешивая томатный соус, в окне лился мягкий солнечный свет, и всё казалось таким… нормальным. Обычным. Спокойным.       — Алло? — я вытерла руки о полотенце, поднеся телефон к уху.       — Здравствуй маленькая маркиза… — голос был хриплым, с чуть заметным акцентом и дрожью. Я сразу его узнала. Мистер Дженкинс. Садовник в Бордо. Он всегда говорил размеренно, с добротой, но сейчас в его голосе было что-то… чужое.       — Что-то случилось? — Я замерла, чувствуя, как в груди поднимается тревога.       — Я… прошу прощения, что звоню… но, — пауза, слишком длинная, чтобы быть безобидной, — ваш отец. Ему поставили диагноз… рак. — Говорит Дженкис. Я не сразу поняла, что он сказал. Или не хотела понимать.       — Простите?.. Что вы сказали? — переспрашиваю я.       — У него рак, Аделин. Врачи говорят — осталось не больше полугода. Он просил не сообщать вам, но… я не мог.       Комната вокруг будто потускнела. Шум кипящего соуса стал глухим фоном, сердце грохотало в ушах. Я прижала руку к губам, не зная — чтобы сдержать крик или выдох. Мир вдруг стал слишком тесным, воздух — слишком тяжёлым.       — Где он сейчас? — мой голос сорвался на шёпот.       — Всё ещё в поместье. Он… с виду спокоен. Но я знаю его давно. Он боится. Ему стало хуже после смерти Марии, — сообщает садовник. Я кивнула, будто он мог это увидеть. Глаза жгло.       — Спасибо, что сказали. — Сигнал отбоя. Тишина. И только в ней я наконец позволила себе разрыдаться. Больно, слишком больно.

***

      Now.       — Аделин, — рычит Клаус и я чувствую, как спина резко врезается в стену. — Я задал вопрос.       — Три дня назад, — выдохнула я, глядя куда-то через его плечо. Его пальцы впились в мои предплечья, прижимая к стене, но боль была далекой, словно сквозь толстое стекло.       — Из-за чего? — Его голос звучал резко, но в глубине — что-то неуловимое, почти… понимание. — Аделин! — Я усмехнулась, но даже смех вышел плоским, пустым.       — Разве не очевидно? — Я наконец встретилась с ним взглядом. — Я не могу позволить себе чувствовать это. Не сейчас. Не когда мой отец…       Горло сжалось, но слез не было. Их больше не было вообще. Клаус замер, его глаза — золотые, яростные — сканировали мое лицо.       — Но ты пришла предупредить меня, — прошептал он. Не вопрос. Констатация.       — Не делай из этого героизма, — я резко вывернулась из его хватки, отходя к окну. Ночь за стеклом была черной, беззвездной. — Просто… я не хочу, чтобы они выиграли. Даже если ты заслуживаешь колья в сердце. — Тишина. Потом — низкий, почти беззвучный смех.       — Как трогательно, — он подошел сзади, его дыхание коснулось моего виска. — Но ты забываешь одну вещь, дорогуша.       — Что именно? — Непонимающе посмотрела на него я.       — Ты не можешь просто… перестать чувствовать. — Его пальцы скользнули по моей шее, едва касаясь. — Особенно когда дело касается меня.       Я замерла, чувствуя, как его пальцы обжигают кожу. Даже без эмоций тело реагировало на него — мурашки бежали по спине, сердце сжималось в странном спазме.       — Попробуй, — бросила я вызов, подняв подбородок. Его губы коснулись места, где стучал пульс. Легко, почти нежно — и это было хуже любого удара.       Где-то в глубине, за броней, что-то дрогнуло. Я резко отстранилась, ударившись спиной о стену.       — Прекрати, — говорю я пытаясь отойти.       — Боишься? — Клаус прижал ладонь к стене рядом с моей головой, его тело почти касалось моего. — Ты можешь врать себе сколько угодно, но мы оба знаем правду.       — Какая разница? — Я впилась ногтями в его предплечье, но он даже не дрогнул. — Даже если я что-то чувствую, это ничего не меняет. Мой отец умирает. Они хотят тебя убить. А я…       — А ты застряла посередине. — Он наклонился ближе, его дыхание смешалось с моим. — Знаешь, что я думаю? — Я не ответила. — Я думаю, ты включила бы эмоции прямо сейчас, если бы могла. — Его рука скользнула к моей груди, где должно было быть сердце. — Потому что боль — это единственное, что напоминает, что ты еще жива.       Щелчок. Где-то в глубине сознания что-то сдвинулось. И вдруг — боль. Настоящая, огненная, разрывающая. Я схватилась за голову. Все чувства вернулись разом — гнев, страх, отчаяние, та пустота, что грызла изнутри… И он. Все его прикосновения, его взгляды, те моменты, когда я почти предавала себя.       — Вот и ты, — прошептал Клаус, наблюдая, как я медленно сползаю по стене. Его голос звучал… удовлетворенно. Я сжала зубы, чувствуя, как слезы, черт возьми, слезы, катятся по щекам.       — Доволен? — прошипела я. Он присел рядом, его колено коснулось моего.       — Нет, — Пальцы осторожно подняли мое лицо. — Но теперь ты сможешь попрощаться с отцом. Быть собой в последние дни его жизни.       И в этом была правда, которая жгла хуже любого колья. Я закрыла глаза. Больше не убежать.