Part 2. Blood & Roses. Chapter 21. A Closer Walk with Thee

      Pov Adeline Rosier.       Тишина в мастерской сегодня ощущалась иначе. Не глухая и тревожная, как раньше, а спокойная, почти уютная. Свет заката просачивался сквозь пыльные стёкла, ложась мягкими бликами на столы, бумаги, детали. Я провела пальцами по краю одного из рабочих столов — знакомому, тёплому дереву. Казалось, я снова дома, но в доме, в который страшно возвращаться.       Я чувствовала, как Никлаус смотрит на меня. Этот взгляд я бы узнала среди тысячи — он всегда весил больше, чем просто взгляд. Сегодня в нём не было напряжения. Только… осторожность. И что-то, что слишком легко спутать с надеждой.       — Ты давно не был здесь, — сказала я, не оборачиваясь. Мой голос звучал спокойнее, чем я чувствовала.       — Да, — ответил он. Ближе, чем я ожидала. — В последнее время дел слишком много.       Я медленно обернулась. Его глаза встретились с моими, и я, на миг, забыла, как дышать. Ни капли холодности. Только уставший человек, который больше не прячется. Тишина снова накрыла нас, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной всем тем, что мы не решались сказать вслух.       — Почему сегодня? — спросила я.       — Потому что больше не мог. — Его голос дрогнул. — Потому что с Камиллой я чувствовал себя ещё более одиноким, чем без тебя. Я сходил с ума, пока ты была в Бордо. Сначала мне казалось, что ты просто решила сбежать от меня.       Я сжала пальцы, чтобы они не дрожали.       — Ты мог просто сказать мне, — говорю я.       — Я боялся, — тихо говорит он.       — Чего? — так же спрашиваю я.       — Что ты увидишь, какой я на самом деле, и пожалеешь, что вообще когда-то ко мне подошла, — говорит он.       Я закрыла глаза. Сколько раз я думала то же самое? Что если он узнает, какая я на самом деле — сомневающаяся, злая, неидеальная — он отвернётся? Та я, которую он увидел впервые рисующую поместье своей семьи, отличается от той, которая сожгла этот особняк и убила всех, кто там был.       — Мы оба идиоты, — выдохнула я.       — Да. — Он рассмеялся — тихо, хрипло, по-настоящему.       И тогда я протянула руку. Он взял её, осторожно, будто боялся, что я исчезну. Его пальцы были тёплыми, шершавыми от работы, и от этого прикосновения что-то внутри меня сжалось.       — Мы связаны не только судьбой, но и кровью, и болью, — тихо сказал он, сжимая мою ладонь. — Ты — мой шрам, который я не хочу залечивать. — Я задержала дыхание.       — А ты был кошмаром, которого меня учили бояться мои друзья, — ответила я, глядя прямо в его глаза. — Теперь ты — сон, в котором я хочу остаться.       — Больше никаких тайн. — Его губы дрогнули.       — Только ты и я, — кивнула я.       — И моя сумасшедшая семья, — говорит Клаус. Он притянул меня ближе, и я не сопротивлялась. Его лоб коснулся моего, дыхание смешалось.       — И вечный семейный хаос, — говорю я и тот смеется. — Покажешь мне, над чем ты работал всё это время? — попросила я. Его взгляд загорелся — тем самым светом, который я так любила.       — Только если пообещаешь не критиковать, — ехидно говорит он.       — Ни за что, — говорю я. Он покачал головой, но улыбка не сошла с его лица.       Клаус провёл меня к мольберту, аккуратно укрытому холщовой тканью. Мы остановились перед ним, и я почувствовала, как в воздухе сгущается напряжение — не гнетущее, а… предвкушающее. Он не смотрел на меня, только на свою руку, сжавшую край ткани. В глазах его мелькнуло что-то неуловимое — тревожное, как у человека, который открывает не просто картину, а часть себя.       — Ты уверена, что готова это увидеть? — спросил он, и его привычная ироничная интонация не смогла скрыть того, насколько для него это важно.       — Ты ведь знаешь, что после такого вопроса у меня не будет покоя, пока не увижу, — усмехнулась я, скрестив руки. — Так что, если не хочешь, чтобы я страдала в муках любопытства, показывай.       Он на секунду закрыл глаза — будто собирался с духом — и одним движением отдёрнул ткань.       Я замерла.       Передо мной была я. Но не просто портрет — это было воспоминание, запечатлённое с такой точностью, с таким трепетом, что мне захотелось сесть. Он изобразил меня в тот самый момент, когда впервые увидел — в теле Аларика. Я сидела за партой, склонившись над листом, на который накладывались чёткие тени окон. Мои пальцы держали карандаш, губы были чуть приоткрыты, а взгляд — сосредоточенный, глубокий. Он даже передал тот приглушённый свет, что проникал сквозь старые окна класса истории.       И в углу картины — почти незаметно — очертания особняка Розье в Бордо, будто напоминание, откуда пришёл он. Всё было наполнено деталями, которые могла запомнить только душа, действительно смотревшая с любовью.       Я подошла ближе, не в силах оторвать взгляд.       — Ты запомнил это… — прошептала я. — До мельчайших деталей.       — Я не просто запомнил, — Клаус говорил сдержанно, но в голосе была вибрация, будто каждое слово он выбирал с осторожностью. — Этот момент врезался в меня. Я помню, как ты сидела, совсем не замечая меня. Ты была такой настоящей.       Я провела пальцами по краю холста, боясь коснуться самого изображения — как будто могла испортить хрупкость воспоминания.       — Ты нарисовал даже мой рисунок… такой же, как и я рисовала его, — говорю я. Он усмехнулся — без тени насмешки, только с грустью и чем-то почти… нежным.       — Впервые за долгое время я почувствовал, что вижу что-то настоящее. И хотел сохранить это. Хотел сохранить тебя такой — без всего, что случилось потом. До всех ошибок. До всех последующих моментов.       Я повернулась к нему. Он стоял немного в стороне, будто всё ещё боялся, что картина скажет за него больше, чем он готов признать. Но именно это и происходило.       — Я тогда была просто человеком, а не… — Я делаю паузу обдумывая. — Ты всё ещё видишь меня такой? — спросила я. Он медленно кивнул.       — Только такой. Даже когда ты злишься, убиваешь кого-то, делаешь, просто дышишь — я всё равно вижу именно эту тебя. — он замолчал, глядя мне в глаза.       В горле стоял ком, и я не знала, что сказать. Всё, что хотелось — подойти ближе и остаться в этой тишине, в этой правде, написанной красками на холсте и словами — в его голосе. Я протянула руку и дотронулась до его пальцев. Он сжал мою ладонь. И в этом касании было больше, чем в любом обещании. Мы стояли так, в лучах закатного света, среди красок и холстов, и в этот момент я поняла — мы больше не прячемся. Ни за масками, ни за словами, ни за прошлым.       — Ты знаешь, что я всё ещё ужасный человек, да? — он хрипло рассмеялся, но в его глазах читалась неуверенность. Я приподняла бровь.       — Ты хотел сказать злой, страшный, первородный гибрид, — поправляю я. — А я всё ещё убийца с проблемами контроля гнева, — ответила я. Он покачал головой, и его пальцы сжали мои чуть сильнее.       — Идеальная пара, — смеется он.       — Смертельно опасная, — добавила я.       Он наклонился, и его губы коснулись моих — мягко, почти нежно, но с той самой искрой, которая всегда делала его поцелуи непредсказуемыми. Этот поцелуй был не про страсть, не про отчаяние, не про воспоминания. Он был про нас — настоящих. Прощённых. Сломанных, но всё ещё вместе.       Я чувствовала, как его рука скользнула к моей талии, а пальцы другой всё ещё держали мои. Мы стояли почти неподвижно, как будто боялись разрушить хрупкое мгновение, в котором не было прошлого и будущего — только настоящее. Я позволила себе закрыть глаза, вбирая каждый нюанс — тепло, запах краски, пыльный свет, его дыхание.       Когда он отстранился, на мгновение задержавшись губами у моего лба, в его глазах было то самое: безусловное принятие.       — Я не могу пообещать, что не накосячу снова, — сказал он, слегка хрипло. — Но я больше не хочу терять тебя. Ни из-за гордости. Ни из-за страха.       Я кивнула, потому что знала — это всё, что сейчас нужно. Мы оба устали от обещаний, которые не выдерживали реальности. Иногда достаточно просто быть. Оставаться.       — Знаешь, что самое странное? — я чуть отстранилась, глядя ему в глаза. — Я слишком привыкла к этому хаосу.       Он чуть приподнял бровь: — Даже когда вспоминаешь всех моих родственников?       — Даже тогда, — усмехнулась я. — Правда я очень сильно соскучилась по самому сумасшедшему брата.       — Милая, это уже звучит как признание любви в нашей семье, — фыркнул он. Я рассмеялась. Легко, впервые за долгое время.       Мы ещё немного постояли в тишине. Я чувствовала, как возвращается что-то забытое — ощущение, что я в безопасности. Не потому, что мир перестал быть опасным. А потому что рядом с ним — в этом пространстве между безумием и нежностью — я снова могла дышать. Он развернулся, подошёл к старому креслу в углу мастерской и пододвинул его к окну. Садясь на него и похлопав по его бедру. Я иду к нему садясь на его колени.       — И так какой план? — Спрашиваю я.       — Никаких планов сегодня, — говорит он и крепко обнимает меня, пока я удобнее устраиваюсь на его коленях. — Будем сидеть здесь обнимаясь, пока что-нибудь не случиться и нас не позовут выдернув отсюда.       Мы сидели так, в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем старых часов. Его пальцы лениво перебирали мои волосы, а я слушала стук его сердца — ровный, неторопливый, живой.       Я расслабилась в его объятиях, чувствуя, как его дыхание ровное и спокойное под моей щекой. Закат сменился сумерками, а мастерскую наполнил мягкий свет ламп. В этом уюте, в его тепле, я почти забыла обо всем — о войнах, о заговорах, о том, что ждет нас за стенами этой комнаты.       — Ты знаешь, что они нас точно найдут? — пробормотала я, играя с пуговицей его кофты.       — Пусть попробуют, — он прижал меня ближе, его губы коснулись моих волос. — Я никуда не тороплюсь.       Но Вселенная, казалось, решила проверить его слова. Раздался резкий стук в дверь, такой настойчивый, что я вздрогнула.       — Никлаус! — голос Элайдже звучал тревожно даже сквозь толстую древесину. — Ты там? Это срочно!       Клаус застонал, закрыв глаза.       — Я передумал. Давай исчезнем. Прямо сейчас, — прошептал он мне на ухо. Я рассмеялась, но уже чувствовала, как реальность снова настигает нас.       И когда дверь распахнулась, впуская в наше убежище хаос, я знала — что бы ни случилось, мы больше не будем прятаться друг от друга. Потому что даже среди бурь, мы нашли свой якорь. И этот якорь — друг в друге.