Part 2. Blood & Roses. Chapter 22. From a Cradle to a Grave

      Pov Adeline Rosier.       Темнота сгущалась над кладбищем, будто сама ночь решила стать свидетелем этого кощунства. Ветер шептал сквозь древние надгробия, словно предостерегал, но мы уже зашли слишком далеко. Воздух был густ, насыщен ароматом трав, пролитой крови и тлеющей магии.       Я стояла рядом с Клаусом. Его фигура казалась вырезанной из мрамора — напряжённая, сдержанная, но готовая к взрыву. Каждая мышца звенела, словно струна, натянутая до предела. Его глаза — сверкающие, безумные, полные ярости — вдруг мягко скользнули ко мне. И только я одна видела в них то, что пряталось под всей этой тьмой: боль, страх, любовь.       — Они заплатят за это, — прошипел он, сжимая кулаки.       Я кивнула, едва слышно. Страх сжимал грудь — не за себя. За него. За Хейли. За ту маленькую, хрупкую девочку, чью жизнь собирались отнять во имя тёмной магии.       Элайджа шагнул вперёд. Его взгляд — холоден, как лёд, точный и безжалостный.       — Только у меня ощущение, будто мы ходим по кругу? — спросила я, бросив взгляд на знакомое изваяние сломанного ангела. Это был уже третий раз, когда мы проходили мимо него.       — Заклятие, — ответил Элайджа, всматриваясь в пустоту. — Ведьмы водят нас, пока не завершат ритуал.       Клаус резко развернулся, его ноздри дрогнули, улавливая запах.       — Они здесь, — говорит гибрид идя вперед.       Тени между могилами зашевелились. Сначала это были лишь мерцающие силуэты, но потом они обрели форму. Трое ведьм и младенец. Двое вышли вперед взявшись за руки и отталкивая нас заклинанием.       — Глупо было прийти сюда в час нашей силы, — раздался голос из одной из ведьм. — Против вас не трое, а все мы.       Слова эхом пронеслись над кладбищем, будто сами мёртвые шептали их сквозь землю. Я ощутила, как волосы на затылке встали дыбом, а внутри всё сжалось. Магия сгущалась, тяжелела в воздухе, давила на грудь. Это было как шторм, перед которым мы стояли, зная, что укрыться не получится.       Клаус сделал шаг вперёд, лицо его застыло в маске ярости, но я чувствовала — за этой маской скрывался отчаянный страх. Он чувствовал её. Дочь. Его сердце било тревогу с каждой секундой. И если бы ведьмы не отступили, он бы просто разорвал их. Я знала это.       — Уберите заклинание, пока я не начал рвать вас по частям, — прошипел он, и в его голосе прозвучало нечто древнее, нечеловеческое.       — Попробуй, гибрид, — вторая ведьма хмыкнула, сжимая в руках кинжал, пропитанный древней кровью.       Хейли. Вся в крови, с горящими глазами, похожая на ангела возмездия, спустившегося с небес, чтобы истребить демонов.       — Вы забрали у меня дочь, — её голос прорезал ночь, как клинок.       Я видела, как Клаус на секунду замер. А потом они шагнули вместе — к колыбели, к ребёнку, к сердцу ритуала. Но ведьма уже поднимала кинжал. Я не думала. Моё тело рванулось вперёд само, раньше, чем разум успел осознать.       — Аделин! — крик Клауса прорезал тьму.       Клинок вонзился в моё плечо, и холодная волна боли ударила в грудь. Но я не остановилась. Я была стеной. Между смертью и ребёнком — стояла я.       Из тени могил вынырнул Марсель. Бросив в одну из ведьм какой-то артефакт и убив ее, он схватил малышку из колыбели и исчез, растворившись в темноте. Ведьмы взревели, охваченные яростью.       Блондинку убил Клаус, а вот рыжую Женевьеву схватили я и Хейли.

***

      Ночной Новый Орлеан — это не просто город. Это зверь. Он дышит, живёт, шепчет сквозь узкие улочки и дрожащие огоньки фонарей. А этой ночью он был особенно голоден. Густой туман стелился по мостовой, скрадывая очертания зданий и лиц, — как маска, скрывающая истинную природу того, что прячется внутри.       Я стояла у дверей, наблюдая за Хейли. Её плечи дрожали не от страха — от напряжения. В ней всё кипело: сила, гнев, растерянность. Переход не бывает лёгким. Особенно такой. Она больше не просто оборотень. Теперь в ней текла и кровь вампира — густая, вечная, зовущая.       — Ты справишься, — сказала я, и мой голос был тише шелеста шелка. Я видела в ней себя. Давнюю. Испуганную. Слишком сильную для своего тела, слишком чужую в собственной душе.       Она резко обернулась, глаза её вспыхнули жёлтым, как у дикого зверя. Клыки прорезали губу, и я почувствовала запах свежей крови. Человеческой, новой. Она ещё не научилась быть осторожной.       — Легко тебе говорить, — её голос сорвался с шипения. — Ты не чувствуешь этого… этого голода.       Я усмехнулась, скользнув в комнату. Научиться двигаться беззвучно — это первый урок. Чтобы стать хищником, нужно стать тенью.       — О, Хейли… — Я подошла ближе, но на безопасное расстояние. — Я чувствую его каждый день. Каждый час. Он — часть меня, как и часть тебя. Разница лишь в том, что ты борешься с ним. А я научилась договариваться.       Она сжала челюсти, пальцы дрожали. Бедная девочка. Слишком сильная. Слишком одна.       — Я не хочу быть как он, — прошептала она. — Как Клаус.       Я подошла ближе и остановилась прямо напротив. Заставила её посмотреть мне в глаза.       — Тогда стань лучше. Не отрицай, кто ты. Не прячь то, что тебе дано. Используй это. Потому что если ты не примешь свою природу — она сломает тебя.       Тишина повисла между нами. Только тиканье старых часов на каминной полке разбивало её.       — Ты стала как он? — вдруг спросила она.       Я прикусила губу, взгляд скользнул в сторону.       — Нет. Возможно, иногда я бываю хуже, но… — Мой голос дрогнул, но я не позволила этому задержаться. — Я стала тем, кто рядом с ним. Потому что даже чудовище может быть любимым. Даже чудовище может быть защищено.       Хейли смотрела на меня долго. В её взгляде боролись сомнение и понимание.       — Он тебя любит? — спросила она. — То есть, действительно ли то, что между вами называется любовью.       Я не сразу ответила. Не потому что не знала. А потому что это слово — любовь — не часто звучало между нами вслух. Никогда. Оно было в его взгляде, когда он думал, что я сплю. В том, как он касался моей руки после сражений, оставляя на коже не ласку, а клеймо привязанности. В той ярости, с которой он уничтожал любого, кто осмеливался угрожать мне, даже словом.       Я вздохнула, медленно, глубоко, как будто пыталась вдохнуть правду вместе с воздухом.       — Это не цветы и письма, Хейли. Не прогулки под луной и не обещания навеки. Это что-то другое. Более дикое. Глубокое. Он любит, как волк, который вырывает горло тем, кто посягает на его стаю. Как король, готовый сжечь трон, если ты не будешь рядом. Его любовь… некрасивая. Но она настоящая. — Я сделала шаг к ней и коснулась её плеча. — Когда ты рядом с Клаусом, ты либо тонешь, либо учишься плавать в огне. Я выбрала второе.       Хейли молчала. В её глазах всё ещё бушевал шторм, но он начал утихать. Или, по крайней мере, принимать очертания. Она посмотрела в зеркало и едва заметно кивнула себе — словно соглашаясь с новой версией себя. Той, что выживет. Ради ребёнка. Ради семьи. Ради себя.       — Тогда научи меня, — прошептала она. — Научи выживать в хаосе семьи Майклсонов, потому что иногда мне кажется я не справляюсь.       В этот момент заходит Клаус, который молча подошёл и вложил малышку в руки Хейли. Его лицо оставалось непроницаемым, но я — я видела, как дрожит его челюсть, как на секунду замирает дыхание, как взгляд цепляется за каждую черту лица ребёнка. Хейли прижала девочку к груди, и в её глазах появилось то, что невозможно подделать — материнская нежность, сверкающая сквозь пелену страха и усталости.       — Она в порядке? — Хейли подняла глаза на Клауса.       — Пока да, — хрипло ответил он. — Но они не остановятся. Ведьмы. Они будут искать, пока не доберутся до неё. Я встретилась взглядом с Клаусом. Он уже знал, что скажет. И я — знала, что это будет значить для него. — Мы должны сделать это, — сказал он тихо. — Мы инсценируем её смерть.       Хейли прижала ребёнка крепче, будто одно это прикосновение могло защитить её от всех бед мира.       — Нет… — прошептала она. — Я только что вернула её. Я не могу снова…       — Это единственный способ, — вмешался Элайджа, появляясь за её спиной. — Если они подумают, что она мертва, охота прекратится. А мы выиграем время.       — Господи, я ужасная мать, — плачет Хейли прижимая ее к себе. — Она родилась несколько часов назад, а ее уже пыталась убить ее бабушка, а матери, чтобы выжить пришлось выпить ее крови. И что мы делаем сейчас? Мы готовы отослать ее.       — Эй-эй, это делается для ее безопасности Хейли, — говорю я подходя к ней и поставив руку на ее плечо. — Женевьева точно не единственная, кого послала Эстер. Это женщина никогда не останавливается.       — Мы даже не дали ей имя, — говорит Маршалл.       Я посмотрела на ребёнка в её руках — крошечное, тёплое, невинное существо, которое уже стало центром мира. Нашего хаотичного, опасного мира.       — Тогда дайте ей его, — мягко сказала я. — Пусть ведьмы заберут всё, что захотят… но не её, не ее имя.       Хейли вытерла слёзы, дрожащей рукой убрала с лица малышки прядку тёмных волос. Губы её дрогнули, и в глазах на миг вспыхнуло что-то новое — решимость.       — Хоуп, — прошептала она. — Её имя Хоуп.       Все в комнате замерли. Даже воздух, казалось, остановился. Это имя не было случайным. Оно рождалось не из боли, не из страха — а из веры. Веры в то, что несмотря на всё, у этой девочки есть будущее.       — Хоуп, — повторил Ник, глядя на ребёнка так, будто впервые в жизни видел свет. — Надежда для всех нас.       Элайджа молча кивнул, его лицо стало ещё строже, но в глазах читалось одобрение. Он тоже понял.       Я сжала плечо Хейли и прошептала: — Ты не ужасная мать. Ты — мать, готовая отдать всё ради её жизни. А значит, ты лучшая.       Хейли посмотрела на нас — на меня, на первородных, — и впервые за весь вечер её лицо обрело спокойствие. Хрупкое, как стекло, но настоящее.       Но где-то в глубине меня — что-то уже знало. Все мы знали. Эта девочка изменит всё. Она не просто Майклсон. Не просто чудо. Она — переменит правила. И пусть пока она была слишком мала, чтобы знать это, мы знали это. И потому, даже когда в доме царила тьма, мы смотрели на неё… и чувствовала свет.

***

      В моих руках, завёрнутая в теплое одеяло, спала Хоуп — такая маленькая, такая беззащитная, что сердце сжималось от ужаса при мысли о том, что ей уже пришлось пережить.       Клаус шёл рядом, его лицо было каменным, но я чувствовала — за этой маской скрывалась буря. Он не говорил ни слова с тех пор, как мы покинули особняк. Только сжатые челюсти, только взгляд, устремлённый в темноту, будто он пытался разглядеть в ней ответы на вопросы, которые даже не решался задать вслух.       — Она будет в безопасности, — прошептала я, больше для себя, чем для него. Он лишь кивнул, резко, будто отгоняя навязчивую мысль. А после открыл пассажирскую дверь машины.       — Всё, что я делаю, — говорит он, глядя на Хоуп, пока я сажусь в машину крепко держа малышку, — я делаю ради неё.       — Я знаю, — мягко ответила я, коснувшись его руки своей свободной. — И однажды она тоже это поймёт.       Машина тронулась с места, колёса хрустнули по гравию, и мы поехали прочь от города, от того, что когда-то называлось домом. Ночной Новый Орлеан остался позади, угасая в зеркале заднего вида, как отрывок чужого сна. Впереди — только тьма, редкие огоньки фар и напряжённое молчание.       Хоуп сопела у меня на руках, её крошечные пальчики сжались в кулачки, будто даже во сне она боролась за своё место в этом мире. Я поправила угол одеяла, спрятав её от сквозняка, и почувствовала, как ком подступает к горлу. Нельзя было показывать слабость. Не сейчас.       Клаус смотрел вперёд, не отрываясь от дороги, но его пальцы на руле побелели от силы сжатия. Он ехал быстро, слишком быстро, как будто скорость могла унести нас от всего, что преследовало.       Я знала: его разум метался. Он ненавидел каждый поворот, каждую милю, которая отдаляла его от дочери. От семьи. Но он сам выбрал это — ради неё. Ради Хоуп.       — Ребекка всё устроила? — нарушила я тишину. Он кивнул, взгляд всё так же был прикован к дороге.       — Дом вдалеке от города. Только она и все. Никто не найдёт их. Ни ведьмы, ни оборотни, ни охотники, — говорит Ник.       — Хорошо, — выдохнула я. — Она справится.       На секунду, всего на миг, он посмотрел на меня. В его глазах — тоска, вина, гнев. И ещё что-то, что он никогда не сказал бы вслух: благодарность.       — Это не то, чего я хотел, — сказал он тихо. — Я мечтал о другом для неё. О доме, о мире, где она могла бы смеяться, бегать по улицам, не прячась. А теперь я отдаю её. Словно прячем сокровище в сейф.       — Потому что она есть сокровище, — напомнила я. — И ты делаешь правильно. Хоуп вернется, Ник. Мы убьем всех, кто попытается ей навредить, а после она вернется.       Он ничего не ответил. Только снова уставился вперёд, и в его глазах блеснула влага, которую он мигом спрятал под бронёй привычного равнодушия.       Когда фары выхватили из темноты длинную извилистую подъездную дорогу и каменные колонны у ворот, сердце забилось сильнее. Там, впереди, у другой машины — неподвижная фигура. Ребекка. Она стояла, прижав руки к груди, словно так могла сдержать бурю, которая клокотала внутри. Её глаза нашли нас ещё до того, как машина остановилась. Клаус заглушил двигатель, но не сдвинулся с места. Ни одного слова. Ни одного движения. Он просто смотрел на сестру, на Хоуп в моих руках… и боролся.       — Пойдём, — тихо сказала я, чувствуя, как тяжелеет воздух между нами. Он кивнул, медленно, будто каждое движение давалось с бо́льшим трудом, чем любая битва.       Мы вышли вместе. Тишина ночи была почти осязаемой. Только шорохи листвы и далёкий скрип кузова машины, на которой Ребекка приехала. Она подошла ближе, шаги твёрдые, но в глазах — слёзы. Хоуп тихонько посапывала у меня на руках, как будто и не знала, что сейчас решается её судьба.       — Она спит? — прошептала Ребекка, словно боялась нарушить покой.       — Спит, — кивнула я. — Устала. Слишком много для такой крохи.       Ребекка на секунду посмотрела на Клауса. Он не отводил взгляда, будто боялся, что стоит моргнуть — и всё исчезнет.       — Она похожа на свою мать, — сказала она, протягивая руки и забирая малышку.       — У нее в глазах чертята пляшут, это у нее от меня, — улыбается блондин.       Клаус сделал шаг назад. Затем ещё один. Как будто каждое движение причиняло физическую боль. Ребекка отвернулась, укутывая Хоуп плотнее, и направилась к своей машине. Мы смотрели, как она аккуратно усаживает малышку, застёгивает ремни маленького кресла для детей, оглядывается в последний раз. Клаус стоял, как высеченный из камня.       Машина тронулась. Свет фар отразился в его глазах, в которых стояла не слеза — нет, он не плакал. Он горел изнутри. Огонь, который теперь будет жечь до тех пор, пока дочь не вернётся в его объятия.       Когда мы остались вдвоём в темноте, он долго не говорил ни слова. Только смотрел в ту сторону, где исчезла машина Ребекки. Как будто пытался удержать её взглядом, сохранить её присутствие хотя бы в памяти.       — Поехали, утром еще и «похороны», — говорю я и тяну его к машине. — Пустишь меня за руль?       Он бросил на меня взгляд, в котором ещё тлели обломки той боли, что только что разрывала его изнутри, но всё же кивнул. Без слов протянул ключи, и я уловила в этом жесте больше доверия, чем во всей нашей дороге до этого.       Он опустился на пассажирское сиденье, откинулся назад, прикрыл глаза, и тишина снова окутала нас. Но теперь она была другой. Не гнетущей. Не острой. Она была… полупрозрачной, как покрывало на ветру, в котором сквозила усталость и что-то ещё — нежность, неуверенная, как первый шаг после долгой битвы.       Дорога в Новый Орлеан осталась прежней — пустынной, выжженной эмоциями, как будто весь мир затаил дыхание. Но теперь, когда я держала руль, а он был рядом, я чувствовала: мы вместе. Мы в этом — вместе.       — Ты ведь знаешь, что она будет счастлива, — сказала я, не отрывая взгляда от дороги. — Ребекка защитит ее.       Ник медленно открыл глаза, повернул голову в мою сторону.       Его голос был хриплым: — Я боюсь… что не заслуживаю этого счастья. Ни её, ни тебя.       Я резко посмотрела на него, мои пальцы крепче сжали руль.       — Ты всё ещё думаешь, что можешь любить только через разрушение, — тихо сказала я. — Но это ложь, Ник. Ты любишь так, что готов отдать всё. Даже себя. Это не разрушение. Это жертва. Это сила.       Он молчал. А потом, так осторожно, как будто сам боялся сломать эту тонкую нить между нами, положил ладонь поверх моей, на коробке передач. Его рука была тёплой. Настоящей. За этой простотой скрывалось многое.       Я почувствовала, как моё сердце сжалось — не от боли, а от чего-то большего, почти забытого. От ощущения близости. Той самой, которую не кричат, не требуют, не объясняют. Она просто есть. В молчании. В прикосновении. В этом выжженном воздухе между нами, где, казалось, невозможно было вырастить ничего, кроме пепла — но вот оно: прорастает.       Я не смотрела на него, не хотела спугнуть. Только чуть сжала его пальцы в ответ. Ненавязчиво. Молча. Как согласие.       — Аделин, — прошептал он. — Как мне быть с этим дальше?       — Ты не должен знать, — мягко ответила я. — Просто быть. Проживать это. И дать себе время. Мы не куклы в чужой игре, Ник. Мы… настоящие. И если боль жива, значит, и любовь — тоже.       Он посмотрел вперёд, туда, где мерцали огни города, как призрачное обещание нового начала.       — Я боюсь стать тем, кто снова всё разрушит, — тихо признался он.       Я повернулась к нему, и теперь не могла не смотреть. Потому что в этих глазах был ребёнок, которого предали, мужчина, которого ненавидели, и бессмертный, который устал.       — А я не дам, — ответила я. — Не дам тебе разрушить ни себя, ни нас. Я рядом, Ник. И если ты падаешь — я подхвачу.       Мы въезжали в город. Новый Орлеан встречал нас привычной хриплой музыкой улиц, тусклым светом фонарей и предчувствием неизбежного. Завтра мы снова станем частью боли. Похорон. Прощаний. Но сейчас…       Сейчас он держал мою руку. И этого было достаточно.

***

      Мы стояли у мемориала. Маленькая белая колыбель с куклой и клочками пепельного покрывала. Всё выглядело настолько реально, что сердце сжималось даже у тех, кто знал правду. Хейли стояла перед мемориалом, сдерживая слёзы, но всё её тело дрожало. Элайджа стоял рядом, не говоря ни слова, просто держа её за руку.       — Мы сделаем всё, чтобы она была в безопасности, — прошептала я, положив ладонь на плечо Ника.       Клаус молча кивнул. Его взгляд был прикован к колыбели — маленькому символу большой потери. Казалось, он вглядывается в неё так же, как смотрел в ту сторону, где исчезла машина Ребекки: пытаясь сохранить то, что уже невозможно было удержать. В нём снова полыхнуло что-то дикое и беспомощное — как у зверя, загнанного в угол собственной болью.       — Люди будут верить, что она мертва, — сказал он глухо. — И это убьёт меня… каждый раз, когда я буду видеть эту колыбель.       Я стояла рядом, чувствуя, как этот момент впечатывается в нас, как рубец. Мы притворялись, будто теряем её, чтобы спасти. И всё равно — это ощущалось, как настоящая смерть. Слишком много боли, слишком много воспоминаний на этом пустом клочке земли.       Хейли вдруг сорвалась. Она сделала шаг вперёд, опустилась на колени перед колыбелью и заплакала. Беззвучно, закрыв лицо руками. Элайджа сразу оказался рядом, обнял её, прижал к себе, но не произнёс ни слова. Он понимал, что слова здесь — лишние.       Клаус шагнул вперёд. Его пальцы невольно потянулись к обугленному краю покрывала, к тому клочку, где должно было быть её тёплое тельце. Он провёл по ткани, как по коже ребёнка, которого больше не прижмёт к себе. Его плечи вздрогнули.       Я подошла ближе, медленно, чтобы не спугнуть эту хрупкую секунду.       — Она будет жить, — прошептала я. — Благодаря тебе. Благодаря нам всем. И ты увидишь её снова. Когда придёт время.       — А если это время не придёт? — спросил он тихо. — А если всё, что останется — это пепел и ложь?       Я взглянула на него. В его лице были миллионы оттенков утраты, но среди них — и нечто новое. Тонкая, почти невидимая нить надежды.       — Тогда мы создадим для неё новый мир. Без лжи. Без страха. Где она сможет быть собой. Где ты сможешь быть отцом — таким, каким хочешь быть.       Клаус резко выдохнул, сжал кулаки.       — Я не знаю, смогу ли быть кем-то, кроме чудовища, — признался он. — Но если есть хоть один шанс, что она будет жить… ради этого я стану кем угодно.       Мы остались у колыбели ещё на миг. Мир вокруг замер — словно уважая чужую боль. Потом Клаус медленно повернулся ко мне, и я впервые за всё это время увидела в его взгляде не только мрак… но и решимость.       — Пойдём, — сказал он. — Пока ещё есть что спасать.       Я кивнула. Он сделал шаг — не назад, а вперёд. Прочь от мемориала. Прочь от лжи и страха. Я пошла рядом. Мы оба знали: завтра не будет легче. Но мы были не одни. Мы были вместе. И у нас была цель.