Part 2. Blood & Roses. Chapter 27. I Love You, Goodbye

      Pov Adeline Rosier.       Двери особняка открылись и вошел Кол. Даже в теле Калеба, даже за пределами своей собственной плоти, он остаётся собой — упрямым, раздражающим и… моим другом. Лучшим. Он открывает дверь так, будто сражение уже началось.       — Где он? — спрашивает сразу же Кол.       — Наверху. Готовит бурбон и гнев, — отвечаю, закрывая книгу. — Что стряслось?       Кол смотрит на меня, и что-то в его взгляде давит, почти как приказ.       — На этот раз, это не просто семейная драма, Аделин. — говорит он. — Кажется, я умираю.       Тишина после его слов повисает, как лезвие над шеей. Я чувствую, как воздух в комнате сгущается, пропитываясь его магией — острой, чужой, но с той самой знакомой горькой ноткой. Кол. Всегда драматичен до конца.       — Умираешь? — повторяю, и голос звучит чужим, слишком спокойным для того, что творится внутри. — Опять?       Он скалится, но в его улыбке нет ни капли веселья.       — На этот раз, кажется, по-настоящему, — говорит Кол-Калеб. — Я не смогу перепрыгнуть в другое тело.       Я встаю, отбрасывая книгу на диван. Страницы шуршат, будто возмущаясь небрежностью.       — Объясни. Быстро, — повышаю я голос на него.       — Эй, я старше тебя и… — начинает Кол.       — Не в этом теле, — говорю я. Кол проводит рукой по лицу, и я замечаю, как дрожат его пальцы.       — Это не просто проклятие. Оно… живое. Оно внутри меня, как червь, и с каждым днём съедает всё больше. — Он резко кашляет, и на ладони остаётся тёмный след. Кровь.       — Почему ты не сказал раньше? — Хмуро говорю я.       — Потому что знал, что ты полезешь в самое пекло, чтобы вытащить меня. А сейчас у тебя и без того проблем хватает, — говорит он. — Да и это случилось вчера.       Я хватаю его за руку.       — Ты — мой друг. Разве это не значит, что ты должен был дать мне право решать, стоит ли за тебя лезть в пекло? — спрашиваю я. — Как же ты не понял, что семейные узы намного важнее всего остального. Они выше, крепче, они стирают древние распри. И да, они способны позволить одному чудовищу простить великие грехи другого.       — Что здесь происходит? — голос Клауса звучит снисходительно, почти лениво, но я чувствую, как напряжён воздух между этажами. Он уже всё понял. Стоит рядом с Элайджей, и в глазах его — тревога, спрятанная под маской равнодушия.       — Не сейчас, Ник. Не начинай. — Кол разжимает пальцы и отступает на шаг.       — О, я ещё даже не приближался к началу, — отвечает Клаус, спускаясь медленно, грациозно, как хищник. — Но раз ты снова решил явиться к нам в особняк с криками «я умираю» — может, пора и послушать?       — Я не прошу твоей жалости, — бросает Кол. — Я прошу помощи.       — Ты всегда что-то просишь, — тихо говорит Клаус. — А потом исчезаешь, оставляя за собой хаос.       — Потому что ты не умеешь верить. Никогда не умел, — Повышает голос Кол.       — Достаточно, — произносит Элайджа, глядя сначала на одного, потом на другого. — Кол, что случилось?       — Финн. — Кол переводит взгляд с Клауса на Элайджу. — Он наложил на меня проклятие. Живое. Магическое. Оно разрушает меня изнутри. Я чувствую, как дни становятся короче, а магия — слабее. Я пришёл не умолять, а просить помощи у моей семьи.        Даже пыль в воздухе кажется затаившейся. Клаус смеётся — коротко, холодно.       — И ты хочешь, чтобы я поверил, что Финн, наш святоша, вдруг стал проклинающим безумцем? — Спрашивает он. — Неужели он перестал стирать мамины трусишки в режиме ручной стирки? — усмехается гибрид.       — Он не святой, — говорит Кол. — Он просто перестал скрывать свою ненависть. И она никуда не делась, особенно после Мистик Фоллс. Он мстит. Всем. Мне, вам, нашему имени.       Клаус напрягается. Я вижу, как его челюсть сжимается. Он не верит… и в то же время боится, что верит. В этом его вечная проблема — недоверие даже к тем, кого любит.       — Ты не изменился, — медленно говорит он. — Всё так же ищешь спасения, не предлагая ничего взамен. Всё так же хочешь, чтобы мы рисковали, пока ты бросаешь кости.       Кол приближается, в голосе его боль, жгучая, почти детская.       — Я умираю, Клаус. Не из-за глупости. Не из-за эгоизма. А потому что кто-то из нас решил, что смерть — это справедливость, — говорит Кол.       — Если бы я поверил каждому твоему слову… — начинает Клаус, но я не даю ему договорить.       — Хватит! — мой голос разрезает комнату, — Он умирает. Если вы, чёрт возьми, братья, — то прекратите рвать друг друга на части и сделайте хоть что-то, чтобы остаться семьёй!       — Никлаус, если мы не поможем ему, мы потеряем его, — Элайджа мягко касается плеча Клауса.       Клаус долго смотрит на нас, в его глазах буря. И всё же он кивает.       — Ладно. Но если это очередной трюк, брат… — он поворачивается к Колу, и в голосе его ледяная решимость. — Ты не увидишь следующего восхода.       — Если всё пойдёт не так, я его и так не увижу. — Кол слабо усмехается.       — Я попрошу приехать Давину, — говорит Элайдже исчезая из внутреннего дворика оставляя нас втроем.       — Давай, пока они вернуться ты поможешь нам найти Финна, — говорит Клаус.       Мы поднимаемся в библиотеку, и каждый наш шаг отдаётся тяжёлым эхом по старинным ступеням. Клаус идёт впереди, его плечи напряжены, а пальцы слегка подрагивают — я знаю этот жест. Он злится, но не на Кола. На себя. Потому что в глубине души он уже поверил.       Кол идёт рядом со мной, его дыхание неровное, прерывистое. Я ловлю его взгляд и вижу в нём что-то, чего не замечала раньше — усталость. Не физическую. Ту, что годами копилась где-то внутри.       — Ты уверен, что это Финн? — тихо спрашиваю я, когда мы проходим мимо высоких витражных окон. Солнечный свет дробится на сотни бликов, окрашивая его лицо в синие и алые оттенки.       — Кто ещё? — Кол качает головой. — Он единственный, кто до сих пор верит, что мы все должны расплачиваться за грехи матери.       Клаус резко останавливается перед массивными дубовыми дверями библиотеки.       — Он не единственный, — бросает он через плечо. — Но он единственный, кто достаточно труслив, чтобы нападать исподтишка.       Двери распахиваются перед нами, и запах старых книг, воска и трав обволакивает нас, как тёплое одеяло. Библиотека особняка — место, где время течёт иначе. Здесь хранятся знания, которые могли бы уничтожить целые города, если попадут не в те руки.       Клаус подходит к одному из шкафов и проводит пальцем по корешкам книг, будто ища что-то знакомое.       — Если это действительно проклятие Финна, оно должно быть связано с его магией, — говорит он. — А значит, мы можем отследить его.       — Если бы всё было так просто, я бы уже это сделал, — огрызается Кол, опускаясь в кресло у камина.       — Ах да, прости, я забыл, что ты гений, — Клаус поворачивается к нему, и в его глазах вспыхивает знакомый огонь. — Тот самый гений, который позволил себя проклясть.       — Никлаус, — я предупреждающе поднимаю руку. — Не сейчас.       Он закатывает глаза, но замолкает, доставая с полки карту Нового Орлеана, на которой был виден участок, где находился один из особняков семьи Розье, тот самый, где были Хоуп и Камилла.       — Fes Matos Tribum, Nas Ex Veras, — начинает Кол, повторяя заклинание несколько раз. Капля крови на карте начинает идти в сторону Бордо, заставляя меня и Клауса напряженно переглянуться.       «Камилла, убирайтесь из дома, живо!!!» — Печатаю я, видя ответ, что они находятся в маркете, но свернут в другую сторону.       — Он на пути в Бордо? — удивляется Кол. — Почему он едет туда в Бордо? — он внимательно обводит взглядом меня и Клауса. — Ребенок… — догадывается он. — Он — жив.       — Она, — автоматически поправляю я и поджимаю губы, не смотря в сторону Кола.       — Она, — повторяет Кол, будто смакуя слово, словно не верит, что оно действительно может быть правдой. Его взгляд скользит по моему лицу, выискивая признаки лжи. Но он не находит её. Он находит лишь то, что всегда было между нами — истину, завернутую в горечь.       — Она… жива, — говорит он чуть тише, и в голосе его звучит не упрёк, а благоговение. — Как… Как давно?       — С рождения, — отвечает Клаус. Его голос спокоен, почти безжизнен, но я чувствую, как в нём бушует шторм. — Мы инсценировали смерть Хоуп, чтобы спасти её. От таких, как Финн.       — Ты позволил всем оплакивать ее, — Кол медленно поднимается с кресла, — и даже не сказал мне о моей племяннице.       — Мы все оплакивали её, — резко говорю я. — Потому что каждый день с тех пор — это балансирование на грани. Мы защищали её, Кол. Мы сделали то, что должны были.       Кол отступает на шаг, поднося руку ко лбу. Он будто не знает, что сказать, не знает, куда деть себя. А потом — смеётся. Горько. Уставше.       — Конечно. Тайны, ложь, всё как всегда. Добро пожаловать в семейку Майклсонов, — с некой обидой говорит Кол.       — Мы бы сказали, но тебя вернула Эстер, не было понятно, насколько она контролировала тебя, — говорю я.       — Если бы ты знал, ты бы сделал глупость, — Клаус подходит ближе, в его движениях — решимость. — Ты бы прокричал всему миру, что у нас есть слабость. И Финн бы её нашёл.       — Ну, теперь он и так её нашёл, — Кол резко выдыхает. — Проклятие — это отвлекающий манёвр. Он знал, что я прибегу за помощью. И он знал, что ты не откажешь. Он тянет нас за собой, Ник.       Я медленно опускаюсь в кресло. Мои руки дрожат. Не от страха. От ярости. От чувства, что мы опять играем по чужим правилам, но на этот раз ставка — слишком высока.       Кол садится рядом со мной, и впервые за долгое время я вижу в нём не вечного проказника, а воина. Уставшего, израненного, но готового сражаться.       — Мы должны объединиться, — говорит он. — Впервые за долгое время. Без уловок. Без планов в тени. По-настоящему.       Клаус молчит, потом бросает взгляд на карту. Капля крови остановилась на окраине старого особняка Розье.       — Если он туда направляется, мы должны его встретить. До того, как он доберётся до ребёнка. До того, как он дотронется хоть до волоска на её голове, — говорит Клаус.       — Я пойду с вами, — Кол встаёт. — Если я и правда умираю… пусть хотя бы это будет не зря.       — Ты не умрёшь, — отвечаю я. Я не спрашиваю, как долго у нас есть. Потому что знаю — слишком мало. Но есть что-то сильнее времени. Сильнее проклятия. Сильнее даже смерти. Это — семья. И сегодня она идёт на войну. — Мы не позволим. — Клаус кивает, коротко и резко, как приказ самому себе. — Возможно, я сделала глупость, но Камилла едет в Новый Орлеан, вместе с Хоуп.       Кол напрягается: — Они уже в пути? — его голос стал резким, как обнажённый клинок. — Почему ты не сказала раньше?       Клаус хмуро смотрит на карту, где капля крови остановилась на окраине старого особняка Розье. Его пальцы сжимаются в кулак, и я чувствую, как в комнате становится тяжелее дышать.       — Ты должна была сказать мне, — тихо, но с угрожающим напряжением произносит Ник.       — Я сделала это сразу, как только капля крови стала идти в сторону Бордо, — говорю я.       — Аделин, — холодно бросает он. — Мы и так на краю. Мы обещали друг другу, что будем действовать вместе. — Его грудь тяжело поднимается, а глаза сверкают.       И в этот момент дверь распахивается, и в комнату врывается Хейли. Лицо бледное, глаза — как у загнанной волчицы.       — Камилла не отвечает, — говорит она сразу. — Ни на звонки, ни на сообщения. Я чувствую… Хоуп в опасности.       — Они в пути в Новый Орлеан, — говорит Клаус.

***

      Коридор особняка погружен в полумрак, лишь слабый свет от старинных канделябров дрожит на стенах, отбрасывая длинные, зыбкие тени. Я сижу на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене, а Кол лежит рядом, положив голову мне на колени. Его дыхание неровное, прерывистое, будто каждое движение даётся ему с трудом.       — Ты помнишь, как мы впервые встретились? — вдруг спрашивает он, голос его тихий, почти шёпот, но в нём — та самая старая искра, которая всегда заставляла меня улыбаться, даже когда хотелось его придушить.       Я смотрю в потолок, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются.       — На балу твоей семьи в Мистик Фоллс, ты все время пытался злить Клауса, — тихо говорю я.       — Ах да, классика, — он слабо смеётся, но тут же морщится, будто даже смех причиняет ему боль.       — Но я так и не поняла… Почему ты тогда решил поехать в Бордо? Мы едва знали друг друга. Ты просто появился на пороге особняка с той своей безумной ухмылкой, — говорю я, действительно заинтересованная этим момент.       — О, это просто. Я проиграл пари Ребекке, — Кол прикрывает глаза, слабый смешок превращается в лёгкий стон.       — Пари? — спрашиваю я подняв бровь.       — Она утверждал, что ни один человек не выдержит моего общества дольше недели. А я… — Кол гримасничает, пытаясь найти удобное положение, — ну, мне всегда нравилось доказывать, что он не прав.       — И поэтому ты приехал ко мне? — Возмущенно спрашиваю я. — Я думала тебя послал этот проклятый, ревнивый и неуравновешенный гибрид.       — Вообще-то он тоже был не в восторге, когда узнал, — Кол чуть приоткрывает глаза и косится на меня, — и когда я сказал, что был в Бордо, он просто пробурчал что-то вроде «ну хотя-бы она была не одна» и ушёл разносить мебель. Как всегда.       — Удивительно, что тот дом вообще ещё стоит на месте. — Я качаю головой, усмехаясь.       Кол слабо улыбается, и тишина вновь опускается между нами. Где-то вдалеке слышен хруст — кто-то идёт по коридору, но сейчас это неважно. В этот момент есть только он и я. Наши воспоминания, и кровь, которая медленно, но верно пропитывает его рубашку.       — Ты знаешь, — вдруг снова заговорил Кол, — я не сразу понял, что ты не такая, как все. Сначала думал: очередная девчонка с личными трагедиями и острым языком. Но потом… потом ты впустила меня в свой дом.       — Ты сам туда залез. Помнишь? Ты вообще не хотел уходить, — Я криво усмехаюсь.       — Неважно. Ты всё равно разрешила. Даже зная, что я был опасен и твой отец медленно умирал, — он делает паузу, и я чувствую, как его пальцы, холодные, но живые, касаются моей руки. — Вот тогда я и понял, что ты — мой человек.       Сердце сжалось. Это не признание в любви — у нас с ним никогда не было романтики. Мы были связаны другим: хаосом, болью, вечным одиночеством, которое легче пережить вдвоём. Он был моим лучшим другом. Тем, кто всегда смеялся громче всех, даже когда внутри всё рушилось.       — Ты тоже мой, Кол. Чёртов невыносимый, безрассудный… но родной. И я не позволю тебе умереть. Слышишь? — говорю я.       — Если я всё-таки умру, — он улыбается уголком губ, — скажи Нику, что Белага была свинарником.       Я тихо смеюсь, чувствуя, как с горла срывается судорожный вздох.       — Я лучше скажу ему, что ты хотел, чтобы это место было твоим. Пусть думает, что ты завидовал его местам вдохновения, — говорю я.       — Жестоко, — шепчет Кол, — даже для тебя, Аделин.       Он закрывает глаза, а я сжимаю его руку.       — Терпи, Кол, — говорю я, поднимая взгляд в темноту коридора, где уже слышен звук чьих-то шагов. — Давина найдет способ.       Он не отвечает. Но я знаю — он слышит.       Где-то вдалеке слышны приглушённые голоса — Элайджа и Клаус спорят о чём-то с Давиной, пытаясь найти способ остановить проклятие, а Хейли с радостью возиться с дочерью в комнате. Но здесь, в этом коридоре, время будто застыло.       — Я не хочу умирать, Аделин, — вдруг говорит Кол, и его голос больше не шутит. Он звучит… молодо. Так, как будто за всеми этими веками бравады и сарказма скрывался просто мальчишка, который боится.       Я опускаю руку на его лоб, отодвигая светлые пряди волос. Его кожа горячая, будто пылает изнутри.       — Ты не умрёшь, — говорю я, хотя уже сама не верю в это из-за криков троицы, которые я слышала благодаря вампирскому слуху.       — Ты всегда была ужасной лгуньей, — говорит он.       — А ты стал ужасным пессимистом, — отвечаю я.       Он снова смеётся, но тут же хватается за грудь, сжимая кулак в ткани рубашки. Я чувствую, как его тело напрягается от боли.

***

      Тьма сгущалась над городом, когда у ворот остановился чёрный внедорожник. Я стояла на крыльце, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Ник замер рядом, его пальцы впились в перила так, что дерево затрещало.       Дверь машины открылась, и Камилла вышла, держа на руках завёрнутый в голубое одеяло свёрток.       Всё моё существо было приковано к крошечному личику, выглядывавшему из-под капюшона. Хоуп. Всего пять месяцев от роду, но её глаза — её глаза — уже смотрели на мир с тем же упрямством, что и у отца. Клаус сделал шаг вперёд.       — Дай мне её, — прошептал он. Камилла осторожно передала ребёнка. Хоуп нахмурила носик, но не заплакала — лишь уставилась на Клауса с детским любопытством.       Кол стоял в дверях, прислонившись к косяку. Его лицо было бледным, но в глазах горел тёплый свет.       — Ну, племянница, — слабо улыбнулся он. — Хоть успел увидеть тебя. — И в этот момент он рухнул на колени.       — Кол! — я бросилась к нему, но было уже поздно. Чёрные прожилки на его коже вспыхнули, разрывая плоть Калеба изнутри.       — Нет, нет, нет! — Клаус передал Хоуп Хейли и опустился рядом с братом. Волчица скрылась с дочкой на второй этаж.       — Вместе навсегда не пустые слова, братец, — говорит Элайджа так же подходя к нам.       — Мы вернем тебя, Кол, — говорит Ребекка. — Обещаю тебе, я не брошу твое тело, пока мы не найдем способ вернуть тебя.       — Вовремя… как всегда… — хрипел Кол, глядя как они уходят. — Хоть… увидел… Всю свою жизнь… я всего лишь хотел, чтобы вы обо мне… заботились. — Кол слегка сжимает мою руку. — Не плачь Дели… я не… я не боюсь… мне не страшно.       Его тело содрогнулось, и он обмяк. Давина упала на колени рядом.       — Я могу… Я могу попробовать… — шепчет Клэр пытаясь найти нужное заклинание и шепча что-то.       — Сделай это, — прорычал Клаус. В его глазах бушевала буря — гнев, боль, беспомощность. — Верни его.       — Не получается, — тихо сказала Давина. — Его душа… Она ушла. Но я найду способ. — Я сжала руку Кола, ещё тёплую, но уже пустую.       — Мы вернём тебя, — прошептала я. — Клянусь.       Тишина повисла в воздухе тяжёлым саваном, когда над улицей раздался гулкий звук шагов. Из тени выступил Финн. Всё такой же холодный, собранный, словно смерть в человеческом обличье. Его глаза скользнули по телу Кола и остановились на Давине, всё ещё сжимающей безжизненную руку возлюбленного.       — Опять драма, — с усмешкой сказал он. — Всегда кто-то умирает, когда вы рядом.       Клаус мгновенно поднялся, его клыки обнажились, но Элайджа опередил его.       — Ты знал, — прошипел он. — Проклятие, которое убило нашего брата… Это ты. Ты наложил его.       — Он нарушил баланс, — спокойно ответил Финн, подходя ближе. — Осквернил магию, вмешался в естественный порядок. Это была… мера защиты.       — Мера защиты?! — Элайджа шагнул вперёд, в его голосе звучала ярость, редкая даже для него. — Ты убил Кола! Он был нашим братом!       — Он был угрозой, — отчеканил Финн. — Вы все — угрозы. Этот ребёнок, ваша «семья», ваша бессмертная гордыня… всё это должно было закончиться.       Давина подняла глаза, полные слёз и ненависти: — Ты чудовище…       — Нет, — холодно произнёс Финн.       Элайджа не стал ждать. В одну секунду он оказался перед Финном, схватил его за горло и со всей мощью вонзил руку в грудную клетку.       — Ты убил Кола, — прошептал он. — А я убью тебя.       С хрустом пальцы Элайджи сомкнулись на сердце брата. Финн закашлялся кровью, но не сопротивлялся.       — Лучше смерть… чем жить среди вас, — прохрипел он.       Сердце вырвалось из груди в одно мгновение. Финн повалился на землю, как марионетка без нитей. Элайджа тяжело дышал, его руки дрожали. Впервые за долгое время — он дал волю гневу.       Клаус подошёл, положил руку на плечо брата: — Он заслужил это. За всё.       — Это не вернёт Кола, — тихо сказал Элайджа.       Тишина после смерти Финна повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как свинцовые облака перед бурей. Элайджа стоял над телом брата, его пальцы всё ещё сжимали кровавое сердце. Давина опустила голову, её плечи подрагивали — она не успела, не смогла спасти Кол.       А я… Я сидела на полу, держа безжизненную руку Кола, и чувствовала, как что-то внутри меня рвётся на части.       Клаус медленно подошёл ко мне. Его шаги были неслышными, но я почувствовала его приближение — его магия, всегда такая бурлящая, теперь казалась приглушённой, словно даже он не знал, что сказать.       — Аделин… — его голос был тише обычного, почти неуверенным.       — Не надо. — Я не подняла на него глаз.       — Ты не могла ничего сделать, — говорит он.       — Я могла! — резко выдохнула я, наконец поднимая взгляд. — Я могла не пускать его туда вчера. Могла заставить его остаться. Могла…       — Он бы не послушался, — Клаус опустился рядом со мной, его плечо коснулось моего. — Ты же знаешь его.       Знала. Знала, что Кол никогда не слушался. Знала, что он всегда шёл наперекор всему, даже собственной гибели.       — Он был идиотом, — прошептала я, сжимая пальцы Кола.       — Да, — согласился Клаус. — Но он был нашим идиотом.       — Мы вернём его. — Я закрыла глаза.       — Давина найдёт способ, — говорит он.       — Нет, — я открыла глаза и посмотрела прямо на Клауса. — Мы найдём способ. Мы — все.       Он замер, его глаза изучали моё лицо, словно ища подтверждение моим словам.       — Ты готова на всё, да? — спросил он тихо.       — Разве есть другой вариант? Это ведь Кол, мой самый лучший друг, — тихо говорю я. Уголок его губ дрогнул — не улыбка, не усмешка. Что-то более хрупкое.       — Нет. Мы вернем его, обещаю, — говорит Ник и тянет меня в свои объятия.       Мы сидели так ещё несколько мгновений — среди смерти, среди разрушения, среди обломков нашей семьи. Но мы не сдавались. Потому что Майклсоны не сдаются. А я… Я была одной из них. И Кол вернётся. Даже если для этого придётся разорвать саму смерть.