Part 2. Blood & Roses. Chapter 28. Save My Soul

      Pov Adeline Rosier.       Клаус только что объявил, что стая Джека останется в особняке. Я чувствую, как кровь ударяет в виски, но держу лицо каменным.       — Ты серьезно? — мой голос звучит резко — После того, как Хейли…       — Хейли сделала свой выбор, — Клаус перебивает меня, не отрываясь от карты на столе. Его пальцы впиваются в пергамент. — А мы делаем наш. Они нужны мне здесь. Хоуп, теперь в Новом Орлеане и нам нужно ее защитить.       — Элайджа любит её. Ты же видишь, что это его убивает? — Спрашиваю я подходя ближе.       Он резко поднимает голову, и в его глазах — та самая опасная искра, которая всегда предупреждала: «Хватит».       — Не ты ли говорила, что будешь рядом при любом моем решении, Аделин? Даже если будешь против, — Говорит он.       — Я не говорила, что не буду говорить тебе, когда ты будешь не прав. И я говорила тебе и не раз, что я не буду подчиняться, — бросаю я. — Может, тебе стоит к Кэролайн катиться или к Камилле, уверена, они как послушные девушки не будут противостоять твоему напору.       Он движется так быстро, что я не успеваю среагировать. Моя спина врезается в стену, его руки сжимают мои запястья, пригвождая к дереву. Дыхание горячее, злое, прямо в губы.       — Ты переходишь черту, — рычит он.       — И что ты сделаешь? — я оскаливаюсь. — Прикажешь мне подчиниться? Как всем остальным?       Его губы прижимаются к моим в поцелуе, который больше похож на укус. Я отвечаю тем же — зубы, ярость, вызов. Он рвёт мое платье, ткань лопается под его напором.       — Ты всегда доводишь меня до этого, — он шипит, отбрасывая меня на стол. Всё летит на пол.       — Потому что ты сволочь, — я хватаю его за волосы, заставляя наклониться. — И кто-то должен тебе об этом говорить.       Его смех звучит дико, когда он прижимает меня к холодному дереву. Никаких нежностей. Никаких слов. Только гнев, перетекающий в грубость, в боль, в то, что мы оба знаем лучше всего.       Когда он входит в меня, я впиваюсь ногтями в его спину, оставляя кровавые полосы и чувствуя, как они сразу заживают.       — Ненавижу тебя, — шепчу я ему в губы.       — Лжешь, — он кусает мою шею вытягивая кровь, и я стону. Чертов гибрид.       Его движения грубы, почти жестоки, но в этом есть своя правда — та самая, которую мы никогда не произносим вслух. Я вцепляюсь в его плечи, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами, как его тело отвечает на каждый мой вызов.       — Ты никогда не уступишь, да? — он рычит мне в ухо, сжимая мои бёдра так, что будь я человеком, кости бы сломались.       — А ты? — я резко откидываю голову назад, встречая его взгляд. — Ты просто не выносишь, когда кто-то не склоняет голову перед великим Никлаусом Майклсоном.       Он отвечает новым толчком, заставляя меня вскрикнуть. Но я не отвожу глаз.       — Может, мне нравится, как ты сопротивляешься, — его губы скользят по моей челюсти.       Я хватаю его за шею, притягивая так близко, что наши дыхание смешивается.       — Я здесь не для того, чтобы тебе нравиться, — шиплю я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мои бедра.       Он отвечает ударом бедер, заставляя меня выгнуться. Стол скрипит под нашим весом, но мне плевать — пусть ломается, пусть горит весь этот проклятый особняк.       — Врешь, любовь моя, — его голос низкий, хриплый, как будто сквозь зубы. — Ты здесь именно потому, что нигде больше не чувствуешь такого. Потому что тебе нравится наша разрушительная любовь друг к другу.       Я хочу возразить. Хочу ударить его. Но вместо этого вцепляюсь в его плечи, когда волна удовольствия накрывает с новой силой.       — Ненавижу, когда ты прав, — выдыхаю я, чувствуя, как его губы скользят по моей шее. Он смеется — этот чертовски знакомый, дерзкий смех, от которого у меня мурашки по коже.       — Значит, ненавидишь меня постоянно, — дразнит он, ускоряя движения. Я кусаю губу, чтобы не застонать громче, но он ловит этот момент — всегда ловит. Его пальцы впиваются в мои бедра сильнее, и я уже не могу сдержаться. — Смотри на меня, — приказывает он, и в его глазах — тот самый огонь, который сводит меня с ума.       Я ненавижу это. Ненавижу, что он знает меня так хорошо. Ненавижу, что даже сейчас, когда я готова разорвать его на части, мое тело предает меня, отвечая на каждый его жест.       — Кончай уже, — бросаю я, но голос дрожит. Он ухмыляется, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него.       — Только если ты сделаешь это первой, — говорит он. Черт. Черт. ЧЕРТ.       Я не хочу подчиняться. Не хочу давать ему эту победу. Но он знает, как довести меня до края — одним движением, одним прикосновением…       И когда мир взрывается, я все еще смотрю ему в глаза, ненавидя каждый момент этого. Он не отводит взгляда, даже когда его собственное наслаждение настигает его. Только наше тяжелое дыхание. Потом он отстраняется, и холодный воздух обжигает кожу там, где только что было его тело.       — Стая остается, — говорит он, поправляя рукава, как будто ничего не произошло. — В доме напротив.       Я медленно сползаю со стола, чувствуя, как дрожь все еще бежит по спине.       — А ты остаешься сволочью, — бросаю я, отбирая его пиджак.       Он поворачивается у двери, и в его взгляде — что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.       — Но твоей сволочью, — говорит он и дверь закрывается за ним.       Я остаюсь одна с чертовой правдой, которую мы оба знаем. Он победил. Как всегда.

***

      Я натягиваю шорты и корсет, после чего шнурую кроссовки. Проклятый гибрид. Проклятая моя слабость к нему. Перед тем как выйти, я ловлю свое отражение в зеркале: растрепанные волосы, распухшие губы, глаза, все еще блестящие от ярости и… чего-то еще.       — Черт с тобой, Никлаус, — бормочу я, резко выходя из нашей комнаты.       Французский квартал встретил меня шумом и музыкой. Здесь всегда пахло кофе, джазом и чем-то запретным. Я шла к Давине — она могла знать, как помочь Колу, но судьба, как всегда, решила подкинуть мне сюрприз. Я повернула за угол и столкнулась с женщиной так резко, что мы обе едва не упали.       — Простите, — автоматически бросаю я, но когда поднимаю взгляд, слова застревают в горле. Передо мной стояла женщина в темно-синем платье, с волосами цвета воронова крыла и глазами, в которых читалась древняя мудрость.       — Аделин Розье, — произнесла она, и мое имя на ее устах звучало как заклинание.       — Мы знакомы? — Я напряглась.       Женщина улыбнулась, и в этой улыбке было что-то… знакомое. Возможно, она была похожа на Кола, но я отбросила эту мысль. После его смерти я все не могла смириться, что его больше нет и не специально, но везде искала его.       — Нет. Но я знала твою мать, — ее голос был мягким, но в нем чувствовалась сталь. Лед пробежал по моей спине. Моя мать умерла больше года назад. И у нее не было таких знакомых.       — Кто вы? — Спрашиваю я оглядев квартал и не увидев ничего странного. Женщина сделала шаг ближе, и аромат лаванды и старинных книг коснулся моего обоняния. Она не выглядела опасной, но в ней было что-то… древнее. То, что чувствуешь не кожей — а всем нутром.       — Пока ничего, Аделин, — ответила женщина. — Я просто хотела взглянуть на тебя, чтобы понимать…       — Я спросила, кто ты, черт возьми, такая? — Спрашиваю я сделав шаг вперед. — У моей матери не было таких знакомых, как ты.       — Позже. Ещё будет время для объяснений. А пока… — она коснулась моей руки, и по коже пробежал ток, словно от прикосновения к реликвии. — Юная ведьма ждет тебя на кладбище. Не заставляй её ждать.       — Эй! — я бросилась вперёд, но она уже шагнула в толпу, и в следующее мгновение исчезла, растворившись среди туристов, музыкантов и ароматов Нового Орлеана, будто её и не было. Стою, ошеломлённая, с бешено колотящимся сердцем.

***

      Клаус стоял у окна, с бокалом бурбона, молча наблюдая за огнями Французского квартала. За его спиной — Фрея. Женщина, с ледяным взглядом и голосом, полным печали прожитого века.       — Я помню, как пахли волосы нашей матери, — начала она тихо. — Помню, как Эстер пела нам колыбельные, пока Далия не пришла. Пока не забрала меня.       Клаус не поворачивался. Только сжал бокал сильнее.       — Ты утверждаешь, что являешься нашей сестрой. И что тебя удерживала ведьма, которую мы не знали. Прости, если я не кидаюсь обнимать тебя, как только ты переступила порог, — говорит он. Я стоящая рядом смотрю на Фрею. В мыслях все еще стоял момент случившийся в квартале.       — Не прошу объятий, Никлаус. Только слушай. Меня не было тысячу лет не потому, что я не хотела быть с вами. А потому что не могла. Далия заключила сделку с нашей матерью. Она нашла способ забирать мою силу, мою волю, мою свободу… И теперь она идёт за Хоуп. Как когда-то пришла за мной, — рассказывает Она. Мы с Элайджей непонимающе переглядываемся. Клаус повернулся, его глаза были льдом.       — За Хоуп? — в его голосе появилась угроза. — Никто не тронет мою дочь. Ни ты, ни наша мать, ни какая-то там древняя ведьма.       — Тогда доверься мне. Я не враг, Клаус. Я не Эстер. И если ты не хочешь, чтобы Далия забрала твою дочь, тебе понадобится моя помощь, — говорит она. Он долго молчал, глядя на нее, словно взвешивая каждое слово.       — Ребекка становится слабее, — произнёс он. — Тело, в которое Эстер её заключила, отторгает её сущность. Мы теряем её, Никлаус. — гибрид бросил взгляд на Фрею. — Она ведьма. Древняя. Сильная. Она может помочь, — добавил Элайджа.       — Или добьет её, — мрачно бросил Клаус. — Ты забыл, сколько раз наша «семья» пыталась уничтожить нас?       — А может, стоит хоть раз попробовать поверить? — спокойно сказал Элайджа. — Ради Ребекки. Ради Хоуп.       — Я пока пойду к Ребекке, пока вы будете решать это, — говорю я и выхожу из библиотеки направляясь в комнату к девушке.

***

      Я сидела на краю постели, чувствуя, как холод от её руки проникает под кожу. Как будто она медленно ускользала — не только из этого тела, но и из этой реальности. Я держала её пальцы крепко, до побелевших костяшек, будто могла силой своей хватки удержать душу, которую ведьмы так жестоко сковали в клетке чужого тела.       — Эй… — прошептала я, поправляя выбившуюся прядь из её волос. Она была такой лёгкой, будто и не из этого мира. — Я здесь. Слышишь? Ты не обязана быть сильной. Не сейчас. Просто побудь. Побудь в этой комнате, в этом моменте. Я подержу этот чертов мир за тебя, пока ты не вернёшься обратно.       Она слабо усмехнулась. Улыбка призрачная, как дыхание на стекле.       — Ты всегда была разрушительной… — её голос едва касался воздуха. — Не думала, что однажды именно твоя ярость станет моей защитой.       Я замерла смотря на нее.       — А я не думала, что ты станешь кем-то, кто будет мне… действительно дорог, учитывая, что мы были по разные стороны баррикад, — выдохнула я, смотря, как её ресницы подрагивают, словно отблески огня на ветру.       Она смотрела на меня с такой нежной усталостью, что в груди что-то сжалось.       — Это больше, чем ты думаешь… — её голос был еле слышным. — В тебе есть… свет, Аделин.       Свет и я. Две противоположности. В груди сжалось от боли, которую я так долго глушила.       — Скажи это Клаусу, когда в следующий раз решит, что я должна подчиняться, — фыркнула я, прикрывая всё привычной язвительностью. — Каждый день — как поле битвы. Я сражаюсь за право быть собой в его мире, где всё подчиняется силе, контролю… и страху потерять.       Она сжала мою руку чуть сильнее. Чёрт, как же мне хотелось забрать у неё эту боль, этот яд, что точит её изнутри.       — А он сражается за то, чтобы ты осталась в его, — прошептала она, и её глаза закрылись. Тонкая линия ресниц на её коже.       Я молчала. Потому что знала, что она права. Потому что страшнее всего — то, как он меня держит. И как я, несмотря ни на что, остаюсь. Я укрыла её пледом, аккуратно, как будто одно неловкое движение могло раскрошить её.       — Ты не умрёшь. Слышишь, Бекка? — прошептала я ей в висок. — Мы вытрясем из этих мерзких ковенов всё, что нужно. Даже из этой новой, сияющей Фреи. Я не верю ей. Я не верю никому, кроме нас.       — Знаешь, я все не понимала, как Кол настолько сильно привязался к тебе, как Ник продолжает бороться за ваши отношения, буквально каждый день. И будем честны я завидовала тебе, — говорит Ребекка. Я замерла, её слова повисли в воздухе между нами, словно дым после залпа.       — Ты… завидовала? Мне? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Ты, Ребекка Майклсон, которая может иметь любого, кто бросит на неё взгляд? Которая пережила века, оставаясь самой желанной женщиной в каждом городе, где появлялась?       Она слабо улыбнулась, но в её глазах не было привычного огня.       — Ты думаешь, это о внимании мужчин? — она покачала головой, прядь волос упала на бледную щеку. — Я говорила о другом. О том, как ты… не сгибаешься. Ни перед Ником, ни перед этой жизнью, ни перед проклятиями, ни перед смертью.       Я почувствовала, как в груди что-то ёкнуло.       — Это не храбрость, Бекка. Это упрямство. А упрямство — это просто глупость, которая не умеет вовремя сдаться, — говорю я.       Она рассмеялась — лёгкий, хриплый звук, больше похожий на вздох.       — Возможно. Но это та глупость, за которую люди держатся. За которую… держатся за тебя, — говорит она.       Я сжала её пальцы, чувствуя, как её пульс стал чуть слабее.       — Ты не умрёшь, — повторила я, и в этот раз это звучало как клятва. — Потому что я не позволю. Потому что Ник убьёт всех, если ты умрёшь. Потому что… — Я замолчала, глотая ком в горле. — Потому что мне нужен кто-то, кто понимает, каково это — любить Майклсонов и при этом не терять себя.       Её глаза блеснули влагой, но слёзы не пролились.       — Ох, Аделин… — она слабо потянулась, касаясь моей щеки. — Ты действительно думаешь, что я позволю себе умереть и оставить тебя одну с ними? Мне нужно увидеть, как ты доведёшь Никлауса до белого каления ещё хотя бы пару веков.       Я откинулась на спинку кровати, глаза устремились в окно. Ночь укрыла Новый Орлеан, словно пытаясь спрятать от мира всё хрупкое и уязвимое. Но я видела сквозь эту тьму. Слышала, как внизу кто-то играет блюз. Чувствовала, как улицы дышат жаром и предчувствием беды.

***

      Клаус остановился у перил, глядя, как я выхожу из комнаты Ребекки.       — Как она? — спросил он хрипло.       Я остановилась, закрывая за собой дверь, и несколько секунд просто смотрела на него. Его лицо было напряжено — как всегда, когда дело касалось семьи. Но в глазах… в глазах был страх. Тот самый, который он умело прятал под маской ярости и высокомерия. Страх потерять.       — Слабее, чем вчера, — честно сказала я, сдерживая дрожь в голосе. — Но ещё держится. Потому что, кажется, она упрямее смерти.       — А как ты? — спрашивает он и тянет меня в свои объятия.       — Честно? Ужасно, — отвечаю я. — Совсем недавно мы обещали тоже самое Колу, а сейчас тоже самое происходит с Ребеккой.       Он не стал ничего говорить. Просто крепче прижал меня к себе, уткнувшись лицом в мои волосы. Его объятия были тёплыми, крепкими — как якорь в шторме. Я замерла в них, впервые за весь день позволяя себе немного слабости. Немного тишины.       Мы стояли так долго. Просто дышали. Он гладил мою спину медленно, будто боялся спугнуть, будто сам нуждался в этом прикосновении так же сильно, как я.       Он поцеловал меня в макушку. Осторожно. Почти неощутимо, но я почувствовала, как всё внутри сжимается и отпускает одновременно. Его дыхание стало ровнее, и я чувствовала, как он пытается передать мне это спокойствие. Я позволила себе закрыть глаза. На мгновение. На вечность.       — Знаешь, — пробормотал он, — ты пахнешь розами. Как в усыпанных ими полях. Даже в этом доме, где всё пропитано кровью и горечью.       — А ты пахнешь бурбоном и бедой, — усмехнулась я сквозь усталость. — Как и всегда. — Он чуть усмехнулся, прижав меня крепче.       — Звучит как идеальный дуэт, если подумать, — говорит гибрид.       — Пожалуй, — тихо смеюсь я, пряча нос у него под подбородком. — Только в этом дуэте кто-то всегда нарывается на неприятности… и это не я.       — Ах, так вот кто здесь святая? — хмыкнул он, но голос его звучал мягко, почти лениво. Он слегка отстранился, чтобы взглянуть мне в глаза, и я увидела, как в его взгляде тает напряжение. — Тогда выходит, я проклятый грешник, а ты — мое искупление?       — Ты не нуждаешься в искуплении, Клаус, — сказала я, обвивая его руками за талию. — Ты нуждаешься… в передышке. В том, чтобы хоть раз не быть тем, кто спасает всех, сражается за всех, контролирует всё.       — Это легче сказать, чем сделать, когда весь этот чертов мир в любой момент готов отнять у тебя всё, что ты любишь. — Он вздохнул, опуская лоб на мой.       — Знаю, — прошептала я. — Но сейчас… он не отнимет. Я здесь. И Ребекка — ещё с нами. А ты — ты держишь нас всех вместе, даже если сам об этом не догадываешься. Ни Хоуп, ни Элайджа, а ты.       Он не ответил. Только вновь прижал меня к себе и стоял, пока ночь не обвивала особняк своей бархатной тишиной. Где-то внизу продолжал играть блюз, будто сам город тоже решил выдохнуть, дать нам эту минуту покоя.       — Пойдём, — наконец сказал он, чуть коснувшись моих пальцев. — Я открою бутылку того редкого вина из Бордо, которое Элайджа прячет на «особые случаи». Думаю, мы заслужили.       — А он не будет в бешенстве? — Я усмехнулась.       — Пусть попробует сказать мне хоть слово. — Он ухмыльнулся. — Сегодня я хочу, чтобы ты смеялась, Аделин. Хоть немного. Ради себя. Ради нас.       Я кивнула. Потому что впервые за долгое время мне и правда хотелось не думать о завтрашнем дне. Только об этом моменте. О нём. О нас.

***

      Солнце касалось крыш Нового Орлеана медленно, будто не хотело торопить день, в котором должно было измениться так многое. Я стояла на балконе особняка, опершись на кованые перила, и смотрела вниз, туда, где собрался целый мир — оборотни со всех концов, впитавшие в себя магию древней крови, и посреди них — она. Хейли.       Её платье мерцало в мягком свете, будто сотканное из утреннего тумана и ожиданий. В ней было что-то почти нереальное: сила, грация, и одновременно хрупкость момента. Сегодня она выходила замуж. Не по любви, не по велению сердца — но по зову долга. Ради Хоуп. Ради своей стаи. Ради мира, который должен был перестать быть только ареной для боли и кровопролития.       — Ты думаешь, она будет счастлива? — спросила я, не отрывая взгляда от белой фигуры внизу. Клаус молчал. Его рука легко коснулась моей спины, как якорь, не требующий слов.       — Счастье — это роскошь, которую не все могут себе позволить, — наконец ответил он, тихо. — Но она будет сильна. А это, в её случае, важнее.       Я кивнула. Он был прав. Мы все давно научились не ждать простого счастья. Только силы. Только выживания. И, может быть, коротких мгновений покоя, как сейчас. Когда руки Хейли и Джексона связали лентой, я увидела, как Элайджа, который подошел к нам, на долю секунды прикрыл глаза. Всё в его лице, в сжатых губах, в прямой спине — говорило о буре, которую он хранил внутри. Он смотрел на неё не как на королеву своей стаи, не как на союзницу, а как на женщину, которую, быть может, когда-то называл бы своей.       Я почувствовала, как воздух рядом с нами изменился — тише стал, как будто кто-то впустил в него вечность.       — Не думал, что увижу этот день, — сказал Элайджа. Его голос был мягким, почти шелестом. — Она выглядит… достойно.       — Она выглядит так, будто готова сражаться с богами, если придётся, — пробормотала я. — И, черт возьми, я верю, что Хейли победила бы.       Клаус слабо усмехнулся. Его пальцы нашли мои, переплетаясь — непривычно для него, но в этом был смысл. Мы все держались друг за друга по-своему.       — Знаешь, — продолжил Элайджа, глядя на Хейли, — иногда любовь — это не то, что ты берёшь, а то, что отпускаешь. Я думал, что готов. Но видеть её вот так…       Я посмотрела на него. В его взгляде была та же боль, что и в голосе. Но вместе с ней — уважение. Признание выбора.       — А ты всё равно рядом, — сказала я. — И это — по-настоящему важно.       Мы трое стояли на этом балконе, как призраки чужих решений и свидетели чужой судьбы. Но в этот миг, пока стая внизу наполнялась новой силой, я чувствовала, как внутри поднимается странное тепло. Надежда. Не для нас — может быть. Но для неё. Для Хейли. Для Хоуп. А значит, всё было не зря.