Глава 13. Желания и обстоятельства

«Тебе нравится», — крутилась в голове невыносимая мысль, впивающаяся в висок приступом мигрени, которая прежде у него случалась только от скуки. Он чередовал режиссирование интенсивных взаимодействий с периодами полного игнорирования, чтобы она перестала охотиться за своими целями и начала охотиться за его вниманием.  «Тебе нравится», — Джим, сам того не ведая, вышел из роли режиссёра, заняв место игрока. Рискнул своей непобедимостью ради того, чтобы игра стала ещё интереснее. Он начал инвестировать в неё не как в объект, а как в источник своего самого главного наркотика — сложности и непредсказуемости.  «Тебе нравится», — он не просто наблюдал за её реакциями — он был захвачен своими собственными, испытывая физическое наслаждение от власти, её отдачи и её нежелания ломаться под гнётом его манипуляций.  — Мне не нравится! — воскликнул он, оказавшись в салоне чёртового автомобиля, где ему мерещился её аромат, которого не было, ведь всё, чем она пахла, — идиотский мужской дезодорант и дымный запах пороха, въевшийся в её пальцы от взаимодействия с крупнокалиберным оружием, и которым теперь пахла его рубашка. Достав телефон, Джим невольно отметил отсутствие всяких сообщений от неё. Да с чего бы им быть? Её блядская аристократическая гордость не позволяла ей ему писать.  Испытывая непереносимую экзистенциальную необходимость понять феномен, который смог так его тронуть, он попросил Себастьяна, которого Эвелин глупо называла Майклом, установить за ней слежку. В другой диалог улетел запрос с требованием достать на неё всё: медицинские карты с самого рождения, школьные оценки, психологические тесты (если они есть), данные ДНК, чеки из магазинов, историю браузера, полную расшифровку её переписки. Его не интересовало всё это с точки зрения компромата для шантажа; он желал собрать её жизнь как пазл и получить объяснение, что такого было скрыто в её структуре, в её травмах, в её химии мозга, что дало такой аддиктивный результат.  «Почему она не разозлилась? — сознание не концентрировалось на дороге, ведь вождение давно стало примитивным действием, практически не требующем осознанности. —  Она должна была умолять. Выбежать за мной в чёртовом полотенце и умолять».  Добравшись до арендованных на несколько дней апартаментов, расположенных в другой части города, Джим, рассчитывавший на тишину и приватность, застал в них Себастьяна, который непозволительно быстро вернулся из-за идеального выстрела его временной наёмницы. — Она здорово сэкономила нам время своим выстрелом, — сказал он. — И позволила мне заняться более интересной целью.  Джим сделал вид, что не замечает друга, который должен был вызвать череду случайностей, рассчитанную самим Мориарти, и привести к смерти одного министра связи, собирающегося баллотироваться в совет министров Италии. На фоне яркого выстрела никто не уделил должного внимания этой трагедии. Люди умирают каждый день, иногда даже высшие мира сего. А вот убийства будоражат общественность и полицию куда сильнее.   — Серьёзно, — продолжил Себастьян. — Я бы брал её на подобные дела.  — Мир, — ледяным тоном начал Джим, — не вращается вокруг Эвелин.  «Где хоть что-то по моему запросу?» — быстро напечатал он и вернулся к разговору: — Заменим её любым другим снайпером.  — Как пожелаешь, — завершил беседу Себастьян и скрылся где-то за пределами гостиной.  Джим наконец остался один без выводящих его из себя констатаций и вопросов, а через полтора часа, когда стрелки часов перевалили за полночь, наконец получил хоть что-то об Эвелин.  «Тебе никогда не прививали стереотипно женские увлечения вроде балета, в котором ты со своим телосложением и ростом вполне могла бы преуспеть, или игры на каком-нибудь музыкальном инструменте. С раннего детства изучала французский — как скучно. И играла в шахматы. Зато с самого первого класса ты выбрала профильным предметом математику — чистую, незапятнанную человеческими эмоциями истину», — Джим усмехнулся — это были первые тренажёры для будущего снайпера: расчёт вариантов, оценка позиции, холодная стратегия.  «Ближе к подростковому возрасту в твоей жизни появилась стендовая стрельба и конкур… Фу, лошади. Но зато обе дисциплины так или иначе учили считать выгодные траектории, а заодно развивали мышцы». Школьное тестирование было невероятно занятным и открыло ему высокие показатели в логико-математическом и пространственном интеллекте, а также довольно низкие баллы в межличностном… Школьный психолог даже подозревал синдром Аспергера, входящий в категорию расстройств аутистического спектра.   — Ты была закрытым ребёнком, да? — спросил он, словно она была рядом. — И не желала заводить друзей. Низкие показатели в шкале новизны, высокие в шкале избегания и запредельно высокие в настойчивости. Награды в престижных математических конкурсах, ожидание отца и окружающих блестящего поступления в Оксфорд или Кембридж… а ты вдруг изучаешь Пола Экмана в выпускном классе и поступаешь в Королевскую академию драматического искусства. Где-то между этими изменениями умерла твоя мама и ты устроила бунт?  Джим открыл файл с информацией о родственниках Эвелин. Её отца он знал, и тот был ему совершенно неинтересен. Как и брат.  — Оливия Девере. Умерла во время родоразрешения. Как… лаконично. Тебе было три. Нет, уже четыре, — вновь говорил Джим с несуществующей Эвелин. — В этом возрасте нет эпизодической памяти, нет последовательных автобиографических воспоминаний. С биологической точки зрения ты её не знала. Твоя личность не могла сформироваться вокруг отсутствия того, чего не было.  Оторвавшись от телефона, Джим устало провёл ладонями по лицу и подошёл к панорамному окну, за которым уже разрастался рассвет. Он провёл целую ночь, изучая её биографию, но так и не приблизился к пониманию, откуда именно вылезло её очевидно не врождённое антисоциальное расстройство.  Не удовлетворённый полученным, Джим запросил расширенные медицинские документы, которые могли остаться в больнице, где умерла мама Эвелин, и отправился спать, ведь поиск такой информации иногда может длиться утомительными неделями.

***

Эвелин сидела в кресле у окна, разглядывая пылающий восход над столицей Абу-Даби. Возвращаться в Лондон пока не хотелось, и она, продлив аренду апартаментов ещё на несколько дней, пыталась разобраться в своих желаниях.  Джим, вопреки суждениям Хаэра, всё же выполнил свои обязательства, даруя ей свободу, которой теперь можно было распоряжаться так, как захочется. Она могла вернуться к своей привычной жизни, могла продолжить играть роль аристократки, могла убивать свои цели, но… погрузившись в этот невероятный мир абсолютного принятия и острых ощущений, которые привносил в её жизнь Мориарти, могла ли она в самом деле вернуться к прошлому?  Желудок неприятно заурчал, а к горлу подступила тошнота, напоминающие, что она сидит так уже чуть больше суток, отлучаясь разве что в уборную. Решив, что всё же умирать от голода пока рано, Эвелин принялась одеваться. Она случайно задела рукой синяк, когда натягивала футболку, и он тут же напомнил ей о том, что просто так вернуться к Джиму было нельзя. «Этот… — фантомное прикосновение его рук к спине и шее на секунду вытеснили все мысли, — этот психопат нуждается в чём-то интересном. И мне нужно придумать это интересное, если я всё же… хочу вернуться. А я хочу. Но на своих условиях».  Направляясь в ближайшую открытую кофейню, Эвелин почти сразу поняла, что за ней следили. Ненавязчиво, даже почти незаметно, но всё же это была слежка. Или это был знак? Ответ на её вопрос, который она никак не могла найти самостоятельно.  Заказав долгожданный завтрак, Эвелин специально вела себя эмоциональнее, чем обычно: широко улыбалась официантам, активно жестикулировала и охотно соглашалась на пустые беседы. После трапезы она решила устроить себе прогулку по набережной Корниш, где бирюзовая вода встречалась с таким же бирюзовым небом. Лёгкий ветерок колыхал верхушки высоких пальм, отбрасывающих на тротуар причудливые тени. Вдоль променада располагались белоснежные скамейки и изящные фонари, где-то на горизонте маячили силуэты яхт, а у самого берега слегка подрагивая крыльями и хвостом парили чайки. Её обогнала группа бегунов в лёгких костюмах, к которой так и хотелось присоединиться: ноябрьское утро было идеальным для спорта. Она замедлила шаг, вдыхая морской воздух, и, оставшись наедине с собой, продолжила играть меланхолию, в которой больше не было места улыбкам. Уже на ужине это поведение закономерно вызвало больший интерес у её наблюдателя, который наверняка сообщил Джиму о её состоянии, который счёл бы это человеческой слабостью, неспособностью пережить болезненное расставание.  На следующий день Эвелин зашла в аптеку, где провела целую вечность у полки со снотворными и успокоительными, изучая их состав.  «Банально и очевидно», — подумала она и перешла к стенду с мышечными релаксантами, которые в коктейле с ещё одним лекарством медленно отключает печень. Вот только таблетки от мышечных спазмов продавались строго по рецепту, зато безрецептурным оказался препарат от давления. Взяв его, Эвелин вернулась в апартаменты, но, однако только разыгрывать спектакль пока было рано — остаток дня прошёл в улыбках на публике и меланхолии в одиночестве.  На следующий день она не явилась на завтрак, не сидела у окна в своём номере — для наблюдающего её больше не было. Эвелин затаилась, готовая как минимум два дня прожить без еды, лишь бы человек Джима сам подошёл к её апартаментам. Ближе к ночи так и случилось. Она слышала, как тихонько скребла в дверном замке отмычка.  Ближний бой всё ещё оставался слабой зоной, в которой Эвелин не чувствовала себя уверенно. Ни силой, ни ловкостью она не превосходила противника, который вот-вот проберётся в её квартиру, но благодаря Майклу знала, куда бить. Пальцы, спрятанные в перчатках, дрожали, но послушно сжимали узкий кожаный ремень. Как только человек Джима оказался в пределах досягаемости, Эвелин резким движением накинула верёвку на шею и дёрнула назад. Мужчина пошатнулся, попятился, но она уже с силой тянула вниз, упираясь коленями в пол. Корпус дрожал от напряжения, синяк на груди горел, но руки упрямо держали, даже несмотря на то, что ладонь, зажатая в кожаной петле, онемела. Эвелин выжидала, когда он обмякнет, и отпустила только когда его дыхание стало поверхностным. Она не собиралась его убивать — ведь это вновь сделает её должницей Джима. Под стук бешенно колотящегося сердца Эвелин связала его запястья заранее разрезанными на лоскуты капроновыми колготками. Затем стянула с мужчины ботинки с носками, фиксируя лодыжки, и перешла к самому интересному: один конец длинного лоскута крепился к его рукам, — другой, перекинутый через открытую настежь дверь в ванну, обвивал его шею. Не туго. Во всяком случае, пока он лежит смирно, но если начнёт паниковать, то скользящая петля превратится в механизм удушения. Она знала, что его скоро найдут, ведь Джим всегда перестраховывается. Положив рядом со связанным мужчиной записку, Эвелин взяла чемодан и покинула апартаменты. У неё был весь день на то, чтобы стереть отпечатки, а поддельные документы, на которые была арендована эта квартира, помогут ей незаметно вернуться в Лондон.

***

Спустя два дня ожидания и пассивного наблюдения за скучной Эвелин, которая не делала ничего интересного, Джим наконец получил файлы с документами из больницы. Усевшись в любимое кресло в лондонской квартире, он принялся изучать полученное. Это оказались фотографии врачебных записей, которые на первый взгляд казались совершенно не подозрительными.  У Оливии Девере были сложные роды с обильным кровотечением, которое пытались остановить введением метилэргометрина. Вот только препарат, созданный спасать жизни, вызвал гиперстимуляцию матки и ещё большее неконтролируемое кровотечение, а затем… смерть.  «Трагическая врачебная ошибка? Или намеренно неправильно подобранный момент? — размышлял Джим, изучая дальше. — Врач, принимающий роды, покинул страну».  — Вот что ты узнала, будучи подростком, — ласково прошептал Джим. — Твою маму убил человек, который клялся спасать. И кто-то за это заплатил. А ты теперь ищешь заказчика, параллельно убивая похожих на него? Как он и предполагал, Эвелин не была врождённой психопаткой. Это была насильственная трансформация личности под давлением травмы, обстоятельств и отцовского воспитания. Из девочки, любившей лошадей и чистоту формул, случайно вырастили первоклассного убийцу.      Погасший экран телефона вновь загорелся, оповещая о входящем сообщении с вложением. Джим открыл его, и его просторную квартиру залил звонкий смех — на присланном сообщении был приставленный к Эвелин наёмник, причудливо и даже эротично связанный её колготками, а рядом лежала лаконичная записка.  — Следи лично. Либо не следи вообще, — прочёл он вслух и вновь рассмеялся.  Скучная Эвелин вновь развлекала. Это бесило. И возбуждало. Джим не знал, где она, не знал, что она делала, он даже не знал, на каком она континенте. Он привык играть на опережение, а теперь ему, кажется, приходилось догонять.