Глава 19. Так не играют

Эвелин лежала на кровати, укрывшись с головой, — глаза болезненно реагировали даже на тусклое лондонское солнце, скрытое тучами и вдобавок плотными шторами. Каждая мышца болела, голова раскалывалась, высокое сердцебиение болезненно пульсировало в каждом шве на ладони, заставляя её желать содрать повязку и разодрать кожу. А ещё невыносимо хотелось пить, казалось, что не только губы, но и язык не просто пересохли, а потрескались. Вслепую нащупав на тумбочке телефон, который её и разбудил, Эвелин утащила его к себе под одеяло, сразу снижая яркость на минимум. Часы показывали час дня, а в сообщении под ними Катарина интересовалась происшествием на вчерашнем маскараде. «О чём ты?» — не без усилий набрала Эвелин и отправила подруге.  «Кто-то убил сына заместителя окружного прокурора», — пришло ей почти сразу.  Резко откинув одеяло, она зажмурилась и едва не упала, пытаясь встать — то ли запуталась в простыне, то ли в собственных ногах, которые совершенно не слушались из-за наркотика, эффекта от которого, может, и не было, зато последствия явно были. — Что за бесполезная дрянь?! — выругалась она и тут же едва не оглохла от входящего звонка. — Да? — раздражённо бросила уже в трубку.  — Я не вовремя? — осторожно поинтересовался Эрик.  — Нет. Просто голова раскалывается. Чёртово шампанское!  — Ты придёшь на ужин? — спросил он, видимо, как и она, ещё не прочитав новости.  — Я что, получила приглашение от отца, и забыла об этом?! — Эвелин… — Я не приду, — жёстко сказала она. — Потому что отец меня не звал. И потому что чувствую себя так словно меня сбил поезд.  — Извини, что вчера так и не смог вырваться к тебе.  — Не страшно. Слушай, мне правда нехорошо, поговорим позже?   — Если передумаешь насчёт ужина… — Я не передумаю, — констатировала Эвелин и, сбросив вызов, принялась яростно листать новости, чтобы узнать хоть какие-то подробности убийства, однако пресса не могла ничем похвастаться: ни способа убийства, ни подозреваемых — полиция не дала им ничего.   «Что за идиотское совпадение?!» — негодовала она, направляясь в ванную и борясь с подступающей тошнотой.  Ледяная вода не даровала ни облегчения, ни трезвости в которой Эвелин так отчаянно нуждалась, зато вид раковины навевал воспоминания о её кровавых фантазиях в дамской комнате злополучного отеля.  «Это не могла быть я, — твердила она себе, опустившись на пол и уронив лоб на колени поджатые к груди. — А если могла?..» С трудом поднявшись с холодного пола, Эвелин вернулась в спальню, принимаясь суетливо проверять платье и клатч трясущимися руками. Взгляд с жадностью пожирал каждый миллиметр ткани, но ни окровавленной шпильки, которую она посчитала пригодной для убийства, ни малейших капель крови на одежде не было. Сознание отчаянно пыталось вспомнить хоть что-то, но всё, что оно заслужило — очередную волну тошноты. День тянулся неимоверно долго, она вставала лишь чтобы сходить в туалет и с жадностью выпить очередной стакан воды, а всё, чего хотелось, — либо умереть, либо съесть чёртову таблетку, чтобы стало легче. Ближе к вечеру сознание наконец немного прояснилось, и Эвелин вспомнила, как отчаянно желала запомнить символ на наркотике. Взяв свой баллистический блокнот и карандаш, она водила грифелем по желтоватому листу, пытаясь воссоздать рисунок из памяти, но получалось скверно.  «Ну и какой от меня толк?! Даже гравировку запомнить не смогла, — прикрыв веки, она принялась тереть их указательными пальцами. — Надеюсь, в украденной с телефона информации было хоть что-то стоящее. Чёрт, почему Джим так и не ответил?» Ей почти удалось уснуть, когда очередной резкий звук уже в третий раз за день напугал её до чёртиков. Но источником на этот раз был не телефон, а дверной звонок.  Надеясь, что это не Эрик или Катарина, Эвелин накинула халат и пошла встречать незваного гостя, которым к её внезапному сожалению оказался обычный доставщик.  «А на кого ты рассчитывала? — мысленно спрашивала она у самой себя. — На благодарного Джима? Смешно».  Коряво выведя свою подпись на протянутом ей листке, Эвелин получила огромную чёрную коробку с бордовым бантом, которая к тому же оказалась достаточно тяжёлой — килограммов десять, не меньше. Едва не уронив, она всё же аккуратно поставила её на пол, чтобы затолкать домой — на большее просто не было сил.  Поблагодарив курьера и оставив ему чаевые, Эвелин захлопнула дверь. Громкий звук вновь прошёлся мурашками по всему телу, застывая болью в висках. Протащив очень приятную на ощупь коробку жалкие два метра, она села на пол, решив, что открыть её между гостиной и коридором самая разумная идея. Распустив бант, руки жадно разрывали обёртку, обнажая обычную, некрасивую картонную коробку, которая внезапно показалась ей похожей на неё саму — красивые дизайнерские наряды также скрывали абсолютную пустоту. Открыв створки, Эвелин без какого-либо интереса заглянула внутрь, но веки тут же чуть дрогнули, шире открывая взгляд. Пальцы сами собой коснулись содержимого, которое, казалось, даже заглушило тянущую боль в швах. В коробке оказалась винтовка. Совершенно необыкновенная, элегантная, возможно, выполненная на заказ. Затаив дыхание, Эвелин провела подушечками пальцев по стволу, убеждаясь, что он был выкован на оправке и вручную доведён до совершенства, а не сделан на бездушном штамповочном станке. Щека приятно коснулась живого, не полимерного, а деревянного приклада, контрастная текстура которого давала понять, что он сделан из ясеня. Что, в свою очередь, говорило о заботе заказчика о стрелке — выбранная порода обладала высокой упругостью и вязкостью, помогающей гасить отдачу. Оторвав винтовку от плеча, Эвелин принялась ещё тщательнее рассматривать детали, пока подушечки не зацепились за маленькую гравировку.  — Mori… — прошептала она. — Смерть? Или ты попросил выгравировать своё имя?  Положив винтовку на пол, Эвелин легла на бок, подтягивая колени к груди. Взгляд упёрся в эти маленькие четыре буквы, пальцы левой руки невесомо очерчивали их, пока гравировка не стала расплываться от подступающих слёз. Эта искусная винтовка не была самым дорогим подарком в её жизни, но определённо была самым ценным, ведь была подобрана для неё настоящей, учитывала её возможности, физиологию и вкус. Каждая клеточка тела всё ещё болела, правую ладонь неприятно тянуло, мысли путались, но одна была кристально ясной — ей хотелось к нему.  С трудом поднявшись, Эвелин разобрала винтовку и, спрятав её в рюкзак, принялась одеваться. На более менее презентабельный вид не хватало ни сил, ни желания: ноги скрылись под простыми спортивными лосинами, а сама она решила скрыться под огромной толстовкой с капюшоном, который прикрывал бледное лицо и красные глаза.  Обувшись и накинув пальто, она прямо в ботинках прошла в спальню, вспомнив про красиво упакованные шахматы — единственный подарок, который купила в этом году.  «А если его нет дома? — сокрушалась она, поднимая руку перед очередным кэбом. — Тогда просто застрелюсь из новой винтовки». Кэбмен лишь рассеяно взмахнул рукой, пытаясь показать, что он уже был занят другим пассажиром. Тяжело вздохнув, Эвелин вернулась домой, чтобы всё же взять с собой новое оружие. Возможно, именно оно незримо помогло поймать долгожданную машину.  Кажется, она задремала на все тридцать минут пути. Покидать заднее сиденье машины, на котором успела пригреться, не хотелось, но всё же по приезде пришлось подставить лицо начавшейся колючей мороси.  Возле входа ей повезло столкнуться с выходящим курьером, который не только любезно придержал ей дверь, но и поздравил с Рождеством.  Медленный старый лифт поднял её на верхний этаж. Минуя все еловые венки на дверях, Эвелин шагнула в сторону непримечательной двери на лестницу. Один мучительный пролёт вверх и она остановилась у желанного выхода на крыше, который оказался закрыт. Присев на одно колено и оценив замок, она достала из рюкзака набор отмычек — чему только не научишься, чтобы просто иметь возможность выстрелить. На крыше было ветрено. Город внизу был практически пуст, лишь одинокие кэбы сновали туда-сюда, зато едва ли не в каждом окне мерцали гирлянды. Квартира, расположенная прямо перед ней, была исключением — в ней не было и намёка на Рождество, но было уютное свечение, расползающееся от напольной лампы возле кресла и дарящее надежду, что хозяин был дома. Сборка винтовки заняла ещё больше времени, чем в прошлый раз — к порезу добавилась не свойственная ей медлительность.  Вновь ощутив тепло дерева под щекой, Эвелин прильнула к открытому прицелу, совмещая целик и мушку. Руки, привыкшие к тактическим винтовкам, баланс которых смещён вперёд, инстинктивно задирали ствол вверх. Откорректировав баланс, она навелась на окно, выискивая Джима, что было трудно, ведь после точности оптических прицелов казалось, что на такой дистанции ей вообще ничего не видно.  Он был дома. Вальяжно сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и набирал что-то на своём ноутбуке, который расположился на его коленях. Выражение лица и направление взгляда оставались для неё загадкой, ведь рассмотреть их с такого расстояния не представлялось возможным. Опустив палец на спуск, Эвелин сфокусировалась на мушке — силуэт Джима тут же расплылся. Физиология глаза не позволяла одновременно чётко видеть сразу три объекта на разном расстоянии: цель, мушку и прорезь целика. Наверняка сейчас она бы не попала в него из этого оружия, но, даже несмотря на желание услышать мягкий, наверняка бархатистый звук выстрела, ей это было и не нужно. Опустив винтовку, Эвелин достала свой телефон и принялась впервые набирать текст, который через мгновение прочтёт Джим.  

***

Джим всегда был неравнодушен к Рождеству: люди расслаблены, заняты покупками, семейными хлопотами и благотворительностью. Полиция и службы безопасности работают в усиленном, но более предсказуемом режиме. Идеальное время, чтобы провернуть что-то дерзкое под сияние фейерверков и всеобщей суеты. Подарки же… могли быть идеальной манипуляцией сентиментальными людьми, ожидающими проявления заботы от близких.  В том, что он стал для Эвелин близким сомнений не было — это была закономерность, цепочка причин и следствий, которую можно предсказать, зная исходные данные. С её травмой привязанности его к ней отношение было похоже на безусловное принятие, которого в её жизни никогда не было. С её травмой она навсегда останется брошенным ребёнком, которого можно использовать.  Телефон коротко завибрировал на журнальном столике, слегка уползая на гладкой поверхности.  «Давно не стреляла с открытым прицелом. Как думаешь, попаду?» — прочёл Джим и, ухмыльнувшись, подошёл к окну, отсекая фантомное ощущение блядского стекла под ладонью, когда она…  Он не видел её, но знал, что Эвелин лежала в какой-нибудь тёмной одежде, сливаясь с тенями на ближайшей крыше, — на другую ей бы попросту не хватило открытого прицела. Улыбнувшись, Джим по-дружески махнул ей рукой, словно они были просто детьми, играющими через улицу, словно это было их обычное занятие на Рождество. Он знал, что она не устоит перед его жестом, что воспримет его как приглашение. Но улыбка… была совершенно лишней. Зачем он вообще это сделал? Лучше бы показал язык — Эвелин всё равно не разглядела бы с такого расстояния. Джим резко провёл ладонью по лицу, словно стирал не улыбку, а что‑то мерзкое.  Через пятнадцать слишком долгих для её навыков минут Эвелин предсказуемо появилась на пороге его квартиры. Взгляд с наслаждением выхватывал каждую деталь её изнеможения: бледное лицо, красные глаза, особенно прекрасные синяки под глазами, пересохшие губы и пальцы, сжимающие подарочную упаковку… Он еле сдержал издевательский смех — она действительно думала о нём, желала сделать приятное без скрытого мотива.  — Я сохраню это навеки! — всё же издевательски произнёс он, выхватывая коробку из её рук. — Это будет моим самым ценным сокровищем! Как тебе анабазис?  Джим отступил, приоткрыв дверь шире, приглашая Эвелин в своё пространство, которое до её прошлого визита никогда не видело гостей.  — Вот как он называется… На таблетке была выгравирована буква «А», точно, — устало произнесла она. Не желая смотреть, как Эвелин уважительно по отношению к его собственности разувается и аккуратно вешает верхнюю одежду, Джим ушёл в гостиную, усаживаясь прямо на ковёр спиной к ней.  Ещё до того, как он сорвал упаковку с её подарка, по звуку дребезжащих деревяшек и форме коробки было понятно, что внутри прятались шахматы. — Ты не ответила, — подняв взгляд, Джим наблюдал, как она тяжело усаживается перед ним, пряча правую ладонь под длинным рукавом толстовки. «Прекрасно! Теперь я вижу и блядское окно и её». — Я слышал, что этот наркотик пробуждает самые… тёмные желания. Каково же твоё?  — Я… не знаю. Кажется, мне не удалось прочувствовать эффект, только последствия.  — Так это не ты заявилась на Рождественский бал в одних трусах и убила сына заместителя окружного прокурора? — с ухмылкой спросил Джим, принимаясь расставлять на редкость кривые фигурки с множеством дефектов по доске.  — Я его не трогала, — неуверенно произнесла она. — И на мне было платье.  — Чёрные или белые?  — Чёрные.  Он с любопытством посмотрел на неё, пытаясь понять, не вызван ли выбор внезапным помутнением рассудка, который наверняка отразился бы и на её лице. Но, встретив уверенный взгляд, подметил, что именно из-за таких её решений помутнее было скорее у него, а игра с ней никак не могла приесться.  — Любишь проигрывать? — ехидно уточнил он, разворачивая доску белыми к себе.  — Люблю тактические возможности. — А что насчёт психологического фактора? Некоторые игроки полагают, что чёрные фигуры создают ассоциацию с «теневой» ролью, которая им импонирует… Так куда ты спрятала шпильку?  — Шпильку? — переспросила она, и Джим вновь поднял взгляд, отмечая, как пленительно приоткрылись её губы от удивления.   — Да, шпильку. Для женских причёсок. Ну, тебе виднее. Скотленд-Ярд признал её орудием убийства, — он улыбнулся, наблюдая зарождение настоящего ужаса в её глазах. — А я, признаться, впечатлён! Тихое, элегантное, коварное убийство, требующее хладнокровия и абсолютного презрения к человеческой жизни… — его голос понизился до шёпота. — Ты его обнимала, когда протыкала слуховой проход? Как тебе удалось избежать следов и подозрений? Как ты так сильно и метко ударила со своим порезом на ведущей руке? И чем он так тебя обидел?  Задав четвёртый вопрос, Джим вернул всё внимание на шахматы, надеясь, что Эвелин даже в таком состоянии уличит его в том, что он действительно, по-настоящему, восхищался этим её убийством, ведь это непременно подкрепит её зависимость. — Он педофил, — прошептала она, выводя вперёд пешку от слона в ответ на его стандартный ход от короля. — Но я не… — Не получаешь удовольствия от убийств, — перебил он её, выводя в центр доски коня с правого фланга. — Я помню.  — Я хотела сказать, что не убивала его. — Чёрная пешка сдвинулась на одну клетку от королевы.  — Ты правда разыгрываешь сицилианскую защиту? — Джим двинул свою пешку на две клетки от королевы. — Как агрессивно, совершенно не твой стиль. Прямо как вчера.  — Я действительно его не убивала, Джим, — её взгляд однако выдавал сомнение. — Если только… анабазис не влияет на память.  Он на мгновение задумался. В тщательно изученных файлах, которые прислала Эвелин, не было ни единого упоминания о воздействии наркотика на память. Впрочем, вещество было новым и неизученным — в конце концов, его владельцу просто хотелось занять нишу на рынке дизайнерских новинок. И это всё Джим бы, конечно, узнал, но она вновь упростила задачу, выкрав гораздо больше, чем они бы получили от жалкого водителя.  — Что ты делаешь? — спросила Эвелин, разрывая устоявшееся молчание, в котором различался лишь стук фигур о доску.  — Играю в шахматы.  — Ты создаёшь пат и даже не пытаешься поставить шах. Так не играют.  Он и впрямь всё это время создавал ловушку, в которой король чёрных не мог ходить, но и ни разу не был под ударом. — Могла бы догадаться и раньше.  Джим наблюдал, как она неуклюже упёрлась на левую руку и, поднявшись, перебралась на диван, укладываясь на бок. Её лицо стало ещё бледнее, приобретая какой-то землистый оттенок, наверняка связанный с нарушением кровообращения.  — Кто такой Майкрофт? — Что за внезапный интерес?   — Уверена, что ты знаешь. — Она даже попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая попытка, вызвавшая у Джима смешок. — Интернет не знает о его существовании. Но он пользуется правительственными седанами. Назначает встречи в заброшенных зданиях промзон — там, где не бывает случайных свидетелей. Говорит о некой «системе». И этот его зонт... — М-м. И что, он уже велел тебе присматривать за мной? Снайпер в постели врага… идеальный источник информации. — «Как банально, Майкрофт». — Скажи лучше, как, чёрт возьми, ты допустила промах после разговора с ним?  — Говоришь так, словно мысль оказаться со мной в одной постели тебя не пугает, — несмотря на внезапно заслезившиеся глаза, гордо ответила она.  «Разговор с Майкрофтом до сих пор тебя задевает. Но, несмотря на это, ты не пришла умолять о пощаде после промаха… Вместо этого придумала свой план, блестяще его реализовала, даже несмотря на необходимость принять наркотик, который наверняка тебе омерзителен. Ты… доказала свою цен… зависимость, которую я так тщательно формировал».  — Не уходи от вопроса, Эвелин.  — Он сказал, что в твоём мире людям нельзя ошибаться. Что промахи караются смертью.  «Хочешь знать почему я тебя не убил? Жаждешь услышать, что ты особенная? Но я ведь просто развлекал себя твоим страхом и желанием угодить». — А ты… — начал Джим, но не продолжил, натыкаясь взглядом на явно спящую на его диване Эвелин, словно здесь, в его пространстве, с ним, ей было комфортно и безопасно. Поднявшись, он шагнул ближе, тут же подмечая крошечные мурашки, которые усыпали всю её шею — озноб был одним из симптомов ломки, указанных в файлах. Выключив отопление и тёплый пол, Джим надел свитер и вернулся к своему ноутбуку, который всё это время дожидался его на кресле. Привычное составление очередного компромата на очередного политика, который распространится всюду в случае смерти самого Джима, заняло непривычных два часа, словно он нарочно затягивал работу, а его диван, несмотря на то, что в квартире стало невыносимо холодно, так и оставался ночлежкой для психопатки, отрицающей свою суть.  Мельком взглянув на бледное тело, принявшее позу эмбриона, Джим внезапно ощутил что-то отдалённо напоминающее чувство, которое, вероятно, испытывают обычные люди, глядя на своего преданного пёсика. Не от её вида, разумеется, а от воспоминания об её наивной попытке защитить его от Майкрофта, от самого факта, что она, не зная всей мощи противника, безоговорочно встала на его сторону.  Одёрнув руку, так и не успевшую коснуться её волос, он поднялся на второй этаж, чтобы сполна насладиться горячим душем. Спустя двадцать минут, когда часы перевалили за два часа ночи, ему стало совершенно очевидно, что без его помощи она не проснётся и не отправится к себе домой, продолжая оккупировать его квартиру, вот только по неведомой ему причине он не мог разбудить её и вышвырнуть вон. Единственным приемлемым вариантом стало полное игнорирование её присутствия.  Тёплое одеяло не давало разгорячённой коже замерзнуть. Уснуть не получалось — переворачиваясь с боку на бок, Джим то и дело пытался прикинуть, через какие стадии проходит Эвелин после принятия наркотика. Когда все симптомы были перечислены, он поймал себя на том, что лежит и прислушивается, пытаясь понять дышит ли она вообще или уже успела осквернить его диван ещё и своей смертью. «Так не играют», — вспомнились её слова.  «Вот именно, — поддакнул ей Джим. — Игра должна приносить удовольствие, достигать пика и идти на спад. А наскучившая игрушка трагически исчезнуть. Но где, чёрт возьми, этот долбаный спад?»