Глава 20. Чудовища

Слегка дрогнув, Эвелин на долю секунды приоткрыла глаза, пытаясь проснуться, но тяжёлые веки сами собой опустилсь обратно. Под мерное постукивание крупных капель о стекло она перевернулась на бок и крепче прижала к щеке подушку, облачённую в скользкую, явно атласную наволочку, и пыталась вспомнить, когда успела поменять льняной комплект на этот. С глубоким вдохом рецепторы уловили аромат — её постельное бельё имело совершенно иной, либо не имело вовсе, особенно накануне выстрелов. Атлас же пах… бергамотом? И, возможно, яблоком. Эвелин сделала ещё несколько глубоких вдохов, наслаждаясь этим ароматом, пока глаза не распахнулись от настигнувшего осознания, что бельё пахло Джимом.  Первым делом она украдкой посмотрела назад, на другую половину кровати, но его там не оказалось.  «А ночью?.. Был?..» Эвелин села на край постели и огляделась, выискивая одежду, а заодно пытаясь вспомнить, как и когда снимала её. Но, кажется, такого в памяти не было. Как и воспоминания о подъёме на второй этаж. Найти одежду не удалось, а всё её внимание захватило нечто необычное, нечто живое, нечто, чего не могло быть в спальне Джеймса Мориарти. Превозмогая боль в мышцах, которая, кажется, абсолютно проигнорировав отдых, лишь усилилась, Эвелин поднялась и, сделав пару шагов, осторожно дотронулась до крупного листа насыщенного зелёного цвета. Как и предполагалось, растение оказалось не искусственным. Закатив глаза — ведь даже в её квартире не было цветов, — она подошла к комоду, на котором небрежно лежали часы, запонки и ещё несколько безделушек. Посчитав, что верхний ящик наверняка таил в себе аксессуары, а второй — нижнее бельё, Эвелин выдвинула третий, надеясь найти футболки или майки. Расчёт был верным, вот только поверх аккуратных стопок одежды лежало то, что предсказать не удалось — пистолет.  Не в силах игнорировать оружие, она взяла его за рукоятку, большим пальцем нажала на кнопку выброса магазина, моментально подхватывая левой рукой и принимаясь оценивать уровень заполнения через специальное окошко в корпусе. Одного не хватало. Под нарастающий звон в ушах, Эвелин отвела заднюю часть затвора — в патроннике был недостающий патрон.  Выбросив разобранный пистолет обратно на футболки, словно тот обжёг, она упёрлась освободившимися руками о край тумбы, чтобы не упасть. Ноги не держали, поддаваясь панике и от представления, как Джим дослал патрон — ведь так делают, когда уже приняли решение убить, — и целился ей в грудь…  «Но он не выстрелил, — мысленно успокаивала она себя, переводя нахлынувшие эмоции в дотошный анализ противника. — Почему ты не выстрелил, Джим? Передумал? Или… не смог?» Пара медленных вдохов и ещё более медленных выдохов помогли унять физиологию страха. Почти не дрожащими руками Эвелин собрала пистолет и аккуратно вернула на стопку футболок, предварительно взяв одну себе.  На душе стало необычайно легко, когда выяснилось, что спускаться, не приведя себя хотя бы в относительный порядок, не придётся. В квартире Джима оказалось две ванных комнаты, и дверь во вторую вела прямо из спальни. Вот только лёгкость была недолгой — стоило взгляду зацепиться за каменную столешницу, так напоминающую ту, что была в дамской комнате отеля, в котором проходил маскарад, как эволюционно выработанный механизм выживания вновь дал о себе знать, а вместе с участившимся пульсом пришли и смутные воспоминания о том, как она стащила злополучную шпильку. Первое прикосновение ледяной воды к лицу снизило градус паники, второе — даровало трезвую мысль, что сначала нужно выяснить подробности убийства из полицейских отчётов.  Почистив зубы щёткой Джима, ведь запасной она не нашла, даже пересмотрев содержимое всех ящиков, Эвелин надела футболку поверх спортивного комплекта нижнего белья, который был на ней, и принялась бесшумно спускаться, чтобы первой отыскать хозяина квартиры. Он вновь расположился в любимом кресле с, по всей видимости, не менее любимым ноутбуком. Его лицо приобрело тусклый, слегка сероватый цвет, под глазами залегли явные тени, а лоб, щёки и подбородок показались ей чересчур напряжёнными.  «Ну конечно, его характеру не хватало только дополнительной раздражительности и перепадов настроения из-за недосыпа, — Эвелин на миг закатила глаза, тихонько шагая в сторону кухни, где сможет перегруппироваться и продумать новую стратегию беседы. — Лучше не намекать, что он не смог меня убить…»  — Раз уж ты не спешишь исчезнуть… сделай мне кофе, — лениво бросил Джим, не отрывая от экрана наверняка покрасневшие глаза. — Я что, похожа на твою прислугу? — негодующе ответила она, забывая об осторожности. — И где моя одежда?  — Я что, похож на твою прислугу? — передразнил он её.  Не желая продолжать этот диалог, Эвелин гордо вскинула подбородок и отступила на кухню. Стакан холодной воды утолил жажду, которой, казалось, нет конца, а вот новую тактику придумать не удалось — сознание чрезмерно озадачилось вопросом, когда же последствия употребления наркотика прекратят донимать, и даже допускало премерзкую мысль о новой дозе, лишь бы стало легче.  — Я украла шпильку, — игриво произнесла она, вернувшись в гостиную.  Фраза попала в яблочко. Джим, наконец, оторвавшись от ноутбука, поднял взгляд. Его глаза и впрямь были красными, свидетельствующими о бессонной ночи.   — Я же просил кофе, — вопреки явной заинтересованности произнёс он.  — Мне несложно его сделать, но ты ошибся, раз решил, что я обязана. — Она встала позади него, аккуратно обнимая со спины. — Ты ведь не меньше меня жаждешь разобраться в произошедшем… Покажешь полицейские отчёты?  — Мне несложно это сделать, но ты ошиблась, раз решила, что я обязан. — Джим повернул голову, касаясь щекой её губ. — Значит… твоё тёмное желание и впрямь — убийство? — Нет. — Эвелин отстранилась. Взгляд сам собой скользнул по пространству, натыкаясь на шахматы, по-прежнему стоящие на полу с недоигранной партией. — Если бы меня интересовало убийство, я могла бы лишить жизни первого встречного. — Всё ещё оправдываешься. Как банально. — Его взгляд вновь упёрся в экран, что, несомненно, было демонстрацией её неверно подобранных фраз, но зато он хотя бы не увидел досады, мелькнувшей на её лице. — Ты не трогаешь «первого встречного» не из-за морали. А потому что не испытываешь влечения к простым целям. Тебе нужно, чтобы было сложно и рискованно. Чтобы можно было оправдывать удовольствие гордостью. Смотрите, какая я молодец, выстрелила в негодяя с тысячи километров! Слегка помолившись, Эвелин отвернулась. Взгляд упал на белого коня, который лежал «съеденным» возле доски и подло провоцировал сознание вспомнить её себя верхом на лошади. Сколько лет она потратила на этот бесполезный конкур? Можно же было не стараться, а из занятия в занятие брать одну и ту же высоту, которую лошадь могла попросту перешагнуть. Но… Эвелин всегда предпочитала иное — чувствовать, что играет на грани, что очередное полутораметровое препятствие может сломать ей шею. Ей всегда нравилось ощущать, как сердце останавливалось в момент отрыва от земли, после которого приходил дикий, пьянящий восторг, когда она всё-таки приземлялась по ту сторону. — А у тебя какое оправдание твоей неспособности меня убить?! — Эвелин резко отвернулась от проклятой доски с проклятым патом.  — Милые домыслы. — С его губ сорвался смешок, взгляд же так и не оторвался от ноутбука. — С чего ты вообще решила, что пистолет имел к тебе какое-то отношение? — Без пистолета ты опасно близок к заботе. Перенёс меня в свою постель, избавил от одежды, накрыл одеялом.  — Забота предполагает проявление внимания к нуждам и благополучию другого. В моих интересах было, чтобы ты не умерла раньше времени и не мешала работе своим… сопением. — Он на миг нарочито обиженно надул губы. — Прости, но это даже близко не то, что ты себе успела нафантазировать.  — Какое усердие в подборе слов... — Эвелин едва заметно улыбнулась. — Обычно так стараются, когда убеждают прежде всего себя.  Не дав ему и слова сказать, она развернулась и стремительно поднялась на второй этаж, на ходу улавливая звук захлопнувшейся крышки ноутбука.  «Раз уж он не признаётся, где моя одежда — поищу что-нибудь подходящее в его гардеробе».  Пальцы сами собой коснулись дорогих тканей дизайнерских костюмов: как классических, так и довольно дерзких, бросающих вызов светскому этикету. Решив, что забирать брюки одного из комплектов всё же как-то некрасиво, Эвелин попыталась найти что-то попроще. Но, кажется, «попроще» было не про Джима.  «Почему он вообще стащил мою одежду? Не хочет, чтобы я уходила? Я… не позволю диктовать мне условия. — Руки вытащили какие-то странные джинсы с низкой посадкой, из-под которых наверняка вульгарно выглядывала резинка трусов. — С кем он носит такое? С любовниками?..» Не найдя ничего лучше, Эвелин всё же взяла одни из костюмных брюк. Разумеется, они были велики, но, если подпоясать, то в самый раз, чтобы просто пережить поездку на кэбе. Взяв первый попавшийся ремень, она заправила футболку и затянула его до последнего отверстия.  Эвелин хотела тихонько выскользнуть из логова психопата, но, когда взгляд сосредоточился на спасительной двери, её настиг его наигранно взволнованный голос: — Хочешь? Она повернулась, чтобы уверенно сказать «Нет» на любое его предложение, но чёртовы глаза застыли на маленькой таблетке с гравировкой. Рот наполнился слюной, словно она и впрямь была той самой зверушкой, о которой говорил Майкрофт, животным, не способным сдерживать собственные желания. Ноющие мышцы и кости умоляли взять наркотик, а резко вспотевшая ладонь сама собой потянулась к его руке, ведь, кажется, это был единственный способ прекратить мучения.  — Проглоти её сам! — нервно крикнула она, глядя на таблетку сквозь пелену слёз и борясь с соперничеством прилива надежды с желанием убить его. — И не забудь потом поделиться своим сокровенным желанием! — Анабазис отключает моральные ограничения и страх последствий. Я же… — он сжал таблетку в ладони. — … уже живу так, как другие осмеливаются только под наркотиками. У меня нет подавленных желаний.  Эвелин закрыла глаза, чтобы мысленно досчитать до пяти и унять зарождающееся раздражение на то, что Джим спрятал наркотик, но вместо этого неожиданно провалилась в нахлынувшие образы. Вот она подходит к кэбу в своём платье, но, едва успев коснуться дверной ручки, отпускает машину и возвращается домой. Дальше следовал какой-то провал, в котором распознавались лишь резкие движения, сдёргивающие платье, и наслаждение от нового образа.  Всё ещё не открывая глаза, она отчаянно пыталась ухватиться за обрывки, которые вызывали нестерпимую головную боль, которую тут же попытались унять руки, принявшиеся судорожно массировать виски.  Покинув дамскую комнату, Эвелин заметила сына заместителя окружного прокурора, стоящего к ней спиной возле колонны. Его собеседник только что куда-то отошёл, а гости были увлечены разговорами и танцами.  — Простите, — начала она, подкравшись к мужчине со спины. — Я случайно стала свидетельницей одного разговора.  — Какого разговора? — безразлично поинтересовался тот, слегка повернув голову.  — О вас, — большой и указательный палец уже крепко сжимали шпильку платком. — И ваших предпочтениях.  Мужчина не успел ответить — её оружие уже прошло точно по оси слухового прохода, прорывая барабанную перепонку. Через сантиметр остриё упёрлось в тонкую костную стенку среднего уха. Последний толчок — и шпилька пробила её и вошла в височную долю мозга. Он открыл было рот, чтобы закричать, но мышцы уже не слушались, ведь повреждён был не только мозг, но и нервные пути. Быстро выдернув шпильку, на которой почти не было крови — она осталась внутри, — Эвелин обошла колонну и сделала вид, что только вошла в зал, намереваясь танцевать. Все её движения напоминали какой-то транс.  — Джим… — прошептала она, открывая глаза и инстинктивно прислоняя руку к правому уху, словно всё это случилось с ней. — В суете я… спрятала протёртую чужим платком от крови шпильку в причёску кое-кому из Виндзоров. — Внучке королевы? — с восторгом уточнил Джим. — Д-да.   Это было странно, совершенно неуместно, но подступающая волна тошноты сменилась невыносимым жаром и эйфорией, от которых тряслись руки и пересохло во рту. Эвелин подняла взгляд на Джима, ожидая увидеть в его глазах чистое восхищение, с которым он смотрел на неё в Абу-Даби, но его лицо оказалось совершенно отстранённым, словно она сделала что-то не то, словно ещё секунду назад в его голосе не было ни капли восторга. На миг стало невыносимо обидно и, чтобы не выдать свои чувства, Эвелин забрала свои вещи и скрылась за дверью, не желая продолжать эти странные почти сутки в квартире Джима.  «Что со мной происходит? — Палец нервно тыкал кнопку лифта, словно от этого он мог оказаться на её этаже быстрее. — Я… убила человека на светском вечере. Пусть и под действием наркотика. А всё, что меня беспокоит, — реакция Джима».  Тусклый солнечный свет по-прежнему резал глаза, вынуждая желать достать тактические очки из рюкзака, совершенно наплевав на то, что они непременно привлекут внимание каждого встречного своими цветными линзами. Но остатки здравого смысла всё же не позволили этого сделать. Щурясь, словно её глаза никогда не подвергались изнурительным, болезненным тренировкам, Эвелин нервно махала рукой, пытаясь поймать чёртову машину. Наконец усевшись в кэб с великолепными тонированными стёклами, она достала свой телефон, принимаясь читать глупые поздравления с Рождеством от каких-то светских знакомых, среди которых, конечно, были сообщения от Эрика, Катарины и даже отца. Ей не хотелось им отвечать. Ей вообще не хотелось, чтобы они были в её жизни.  «А куда ты дела платок?» — вспыхнуло вверху экрана, и сердце вновь забилось чаще.  Как бы ни старалась, она не могла вспомнить, куда дела улику, ведущею к ней, зато на ум неожиданно пришло место, где ей могли помочь прийти в себя. Попросив водители отвезти её на другой адрес, Эвелин принялась рыться в рюкзаке с винтовкой, чтобы найти хоть какое-то количество наличных.  Через двадцать минут машина остановилась возле непримечательной арки, за которой пряталась такая же непримечательная вывеска. Обращаться в больницу за помощью казалось ей идиотизмом. Толкнув тяжёлую дверь плечом, Эвелин вновь оказалась в странном месте, которое ей показал Майкл, и которое при свете дня ещё больше напоминало притон, а не частный медицинский кабинет. Врача, зашивающего ей руку, не оказалось. Вместо него дежурила явно уставшая женщина. Вероятно, у неё, как и у её сменного, была основная работа в какой-нибудь городской больнице.  «Почему они работают здесь? Деньги или какой-то интерес к… нестандартным случаям?»  — Постарайтесь честно отвечать на мои вопросы. Это поможет подобрать правильное лечение. — Сказала врач, принимаясь измерять давление и пульс. — Как давно вы употребляете?  — Это был мой… первый раз, — борясь со стыдом ответила Эвелин. — И когда он был?  — Позавчера… Но я чувствую себя всё хуже.  — Вы знаете вещество и примерную дозировку?  Неврологический молоточек стучал по коленкам, изучая рефлексы, пока Эвелин корила себя за то, что не удосужилась почитать хоть что-то о наркотике.  — Что-то дизайнерское. Я могу узнать точно. Я… не хотела употреблять, это вышло случайно. — «Зачем я оправдываюсь?». Возле глаз мигнул фонарик, и руки инстинктивно отгородились от света. — Можно без этого?  — Могу предложить вам стандартную капельницу. — Заключила врач, всё же убирая раздражающий фонарик. — Глюкоза, раствор Рингера, витамины. Это поможет вывести токсины и поддержать организм.  — Спасибо.  Её проводили в какую-то небольшую комнатку, где возле стены стояла кушетка, явно повидавшая… всякое. Пятна неизвестного происхождения скрылись под одноразовой простынёй — хоть какая-то цивилизация. Опустившись на кушетку так, чтобы подставить врачу левую руку, Эвелин бросила короткий взгляд на стену, которую, казалось, кто-то, не выдерживая мучительные шестьдесят капель в минуту, царапал ногтем. Услышав звук рвущейся упаковки, она переключила всё внимание на действия врача, желая убедиться, что игла и вправду новая. Слегка поморщившись от мерзковатого давления и распирания при продвижении катетера в вену, Эвелин всё равно ощутила странную лёгкость, словно ещё не поступившее в кровь лекарство уже начинало действовать.  — Можете поспать. Я вернусь через два часа. — Устало произнесла врач и скрылась за дверью.  Едва ли сон мог настигнуть её в этом заведении, вызывающем противоречивые эмоции. Скользнув свободной рукой по дорогой ткани чужих брюк, Эвелин улыбнулась, отмечая, что Джим наверняка придёт в бешенство, если узнает, в какой дыре побывало то, что принадлежит ему. Вытащив из кармана телефон, она принялась раздумывать над ответом, перебирая возможные действия, которые могла совершить с платком. «Вероятно, сожгла», — отправила она ему. «Сколько неуверенности. Хочешь взглянуть на отца своей подруги?» — прислал Джим спустя десять минут.  Палец сам собой застучал по экрану, словно уже был готов набрать ответ. Отец Катарины, Томас Бэйли, не совсем милый папочка с грустными глазами, — как однажды сказал Джим. Что она вообще знала о нём? Не аристократ, но вполне успешный бизнесмен, вероятно, во многом благодаря смышлёной дочери.  «Хочу», — честно призналась Эвелин, желая в очередной раз доказать себе, что в мире нет ничего идеального.   Файл с досье пришёл почти моментально, но она не спешила открывать его, решив сначала заглянуть в соцсети. На его странице были лишь обыденные снимки с женой и дочерью, а новостные порталы выдали несколько кадров из детского приюта, финансированием которого он занимался, и краткие упоминания об участии в каких-то небольших строительствах.  Файл Джима же содержал распечатки финансовых отчётов: переводы, неожиданные транзакции через офшоры и пожертвования, уходящие в никуда. Томас не был убийцей или педофилом, на его руках не было крови, лишь бесконечные потоки денег, проходящие под видом благотворительности к людям, с которыми он бы не сел за один стол. Но ведь и человек, оплативший убийство её мамы, мог быть таким же…  Она открыла профиль подруги, где было много тёплых фотографий с отцом, начиная от подросткового периода, торжественного выпуска из Оксфорда, и заканчивая вчерашним Рождественским обедом, за которым также присутствовали мама Катарины и Эрик.  Рука с телефоном опустилась на кушетку, взгляд устремился куда-то сквозь полупустой инфузионный мешок. Кажется, Томас был хорошим мужем и отцом, но был ли он хорошим человеком? И каким человеком будет она, если убьёт его?  «К кому уходили деньги через его фонды?» — спросила Эвелин у Джима в очередном сообщении. «Самого факта недостаточно для самооправдания?» — наверняка он ухмылялся, набирая этот вопрос.  «Недостаточно для мотива».  «Я так и написал».   Эвелин возвела глаза к потолку и шумно вздохнула, но отвечать не стала, задумавшись о том, действительно ли она, как говорит Джим, садистка, получающая удовольствие как от планирования убийств, так и от момента выстрела. Кто-то за дверью мучился от боли, едва ли не поскуливая от невыносимости, и это совершенно не приносило ей удовольствия, наоборот раздражало. А если бы… боль причинила она? «Всё равно бы не понравилось. Я не причиняю людям боль. Я не такая, как Джим», — Эвелин повторяла это себе как мантру. Потому что если она такая же — значит, вся её жизнь была ложью. Значит, все её жертвы были не «справедливостью», а просто охотой. Значит, она не лучше тех, кого убивала.  Телефон коротко пощекотал бедро вибрацией входящего сообщения. Эвелин взяла его в руки, ожидая очередную издёвку от Джима, но он, к её удивлению, прислал именно то, что она просила — то, что поможет ей решить, был ли Томас Бэйли чудовищем и станет ли чудовищем она, если решит его убить.