Глава 22. Раздражение и принятие

Ледяные пальцы легли на столь же холодную дверную ручку, которой ещё недавно касались чужие руки. Сколько их было? Двое? Или больше? Всё это было неважно: даже одной чужой ладони, одного чужого пальца было достаточно, чтобы её собственные оказались неспособны отворить дверь. Вот только горячие слёзы, обжигающие лицо, мокрая одежда, многочисленные синяки и редкие кровоподтёки не позволяли ей пойти куда-то, кроме дома.  «Враг моего врага — мой друг», — кричало сознание, когда она только покинула машину конченного психопата. Но сейчас, спустя почти два часа скитаний по безлюдным переулкам, в которых, как ей мечталось, её бы наконец лишили мучений вместе с жизнью, эта мысль превратилась в едва различимый шёпот. Она не могла продать Джима Майкрофту — её гордость не позволяла ей стать пешкой в очередной игре очередного манипулятора. Стиснув зубы, Эвелин всё же надавила на ручку и вошла в свою квартиру. Запершись на все замки, которые сегодня не нуждались в проверке, ведь щелчок механизма звучал громче, чем пульс, громче, чем мерзкий клаксон сигналящей кому-то машины на улице, громче, чем всевозможные гневные проклятия в адрес Джима, она прислонилась спиной к металлической двери и медленно опустилась на пол. Её состояние напоминало декомпрессионную болезнь, даже чтение о которой навсегда отбило тягу к дайвингу и склонило к фридайвингу. Сейчас же, слишком быстро поднявшись из глубин своего одиночества к обманчивому теплу Джима, она отчётливо ощущала, как предательство разрывает её изнутри. Ей казалось, что блядские бабочки в животе напрочь лишили её бдительности и возможности принимать адекватные решения. Зачем она вообще побежала на улицу? Нужно было бесшумно подняться на крышу и уже там, если не затаиться, то убить чёртовых наёмников. Пальцы с силой сжали волосы на висках, беспомощно оттягивая их, желая вырвать с корнем, но, так и не сумев, принялись ожесточённо стягивать ботинок, который всего спустя мгновение, оставляя мокрый след на полу, угодил прямо в зеркало, с оглушительным звоном разбивая его в хлам. Оно висело там, чтобы краем глаза наблюдать за коридором с дивана, но какой в этом смысл, когда вход в её квартиру был таким же открытым, как двери борделя?!  Ей было необходимо обработать пульсирующие ссадины, сменить мокрую одежду, согреться в горячем душе, в конце концов, но, стянув второй ботинок и сняв пальто, она прошла к кухонному шкафу, за дверцами которого скрывалась бытовая химия. Вооружившись микрофиброй и самым эффективным и доступным растворителем, разрушающим жировые и потовые выделения, составляющие основу отпечатка, Эвелин принялась щедро опрыскивать им все доступные поверхности, стирая следы присутствия по крайней мере на физическом уровне. Ей хотелось вновь обрести хоть малейший намёк на контроль и ощущение безопасности. Но он не появлялся. Вместо этого с каждой вымытой поверхностью, с каждой отполированной тумбой и полкой росло раздражение — уборка была единственной новогодней традицией, которую чёртов отец неукоснительно соблюдал. Скомканная в руке тряпка улетала прямиком в то, что осталось от зеркала, но несколько осколков упорно держались в раме, не желая падать вниз. Эвелин подошла ближе и посмотрела на своё отражение, изуродованное трещинами: опухшие, покрасневшие от слёз и спирта глаза, такой же покрасневший нос, припухлость и кровоподтёк на виске, который так порадовал Джима. Пальцы судорожно вцепились в раму, срывая зеркало со стены и обрушивая его на пол с оглушительным грохотом. Ни отец, ни лицемерная аристократия не научили её проживать эмоции. Их всегда требовалось сдерживать, подавлять, притворяться, что их не существует. Но они существовали. И копились. И теперь требовали уничтожить к чертям собачьим всё, что попадалось под руку. Как ей вернуться к прежней жизни, к видимости нормальности, когда она больше не способна наслаждаться чем-либо без Джима? Да, его внимание было токсично, граничило с садизмом, но оно же было таким ярким, таким насыщенным и живым… Наверное, как детство у нормальных детей, которого её лишили чопорный отец, мёртвая мать и забота о младшем брате. Чёртов психопат тратил на неё время, придумывал для неё развлечения, которых у неё никогда не было, выделял из толпы в конце концов.  Так и не найдя сил переодеться, Эвелин с отчаянием опустилась на диван, надеясь забыться во сне — ведь в тёмных переулках это не удалось.

***

Холодный, скользкий атлас коснулся щеки. Затем другой. Джим не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок. Прежде такое случалось только из-за скуки, но последние пять ночей его мучило нарастающее раздражение, которое должно было найти выход во вчерашней игре, которую Эвелин своим сообщением, побегом и попытками дать отпор сделала только веселее.  Майкрофт желал завербовать её, сделать своим агентом, готовым проводить время в постели с его врагом. И он, конечно, следил. Всегда следил. И что же он видел? Джима, появившегося на публике с Эвелин, позволившего ей защитить его от самого Холмса, великодушно подбрасывая (с его молчаливого согласия) теорию о собственной слабости. Слабости же всегда рассматриваются такими людьми, как инструмент для манипуляций. Что ему ещё оставалось, кроме как показать, что она не имеет для него ценности, что он готов пожертвовать ею без колебаний ради достижения цели, что ему плевать? Вот только Эвелин не оценила его замысла, да ещё и сломала концовку блестяще проведённой партии, по-человечески мелочно назвав его мудаком, а не стратегом. И теперь его вновь охватила скука. А ещё раздражение. И мерзкое осознание, что весь этот план был таким же самообманом, как и идиотская мораль Эвелин, скрывающая истину: он просто наказывал её за собственную потребность в ней.  Подложив под голову вторую подушку, Джим взял телефон, часы на экране которого показывали без четверти четыре, и написал сообщение Себастьяну: «У тебя всё готово?». Чёртов Моран, по всей видимости, спал, а потому не удостоил его молниеносным ответом, вынуждая изнывать от ожидания и очередного мерзкого осознания, что сейчас его затылок касался подушки, которую он избегал вот уже сколько ночей, ведь до неё дотрагивалась щека чёртовой аристократки. Решив, что больше не в состоянии спать, Джим поднялся и прошёл в ванную, попутно бросив взгляд на цветок. На миг закатив глаза, он налил в стакан немного воды и вернулся в спальню, принимаясь поливать растение. Ему нравилась эта частичка жизни, подобранная для его интерьера дизайнером, который учёл и потребность в эстетике и нечто по-весёлому кровожадное, ведь цветок обладал весьма суеверной аурой, обещающей разлад в отношениях, и зловещей историей. «Немая розга», — так его называли во времена использования его сока для наказания рабов, вызывая у тех отёк языка и временную потерю речи. «Она бы и среди ночи ответила. Или вообще… была бы здесь», — раздражённо вспыхнуло в мыслях, когда экран его телефона вновь показал, что Себастьян, некогда предпочитающий коротать ночи в картёжных заведениях, так и не удосужился прочесть сообщение.  Быстро сходив в душ и даже сделав небольшую разминку из планок и отжиманий, Джим всё же набрал номер, но ответом были лишь длинные гудки, которые, если бы не завершенная тренировка, вполне могли бы послужить таймером для новых упражнений. С третьим звонком в динамике всё же раздался заспанный голос Себастьяна: — Что-то стряслось?  — Какой ты догадливый. У тебя есть цель, а ты до сих пор не удосужился её убить!  — Ты ведь сам настоял, что его должна убрать Эвелин.  — Эвелин, Эвелин, Эвелин. Как ты раньше справлялся без неё?  — Это твой выбор, Джим. Зачем создавать дополнительные трудности, когда в твоём распоряжении есть наёмник, которому объективно проще выполнить задачу? — Наёмник? Ты же знаешь, что она ни пенса не получает? — ехидно спросил Джим, включая громкую связь и набирая сообщение: «Бронебойные на полигоне через два часа».  — Она… убивает просто так?  — Не просто так, а для меня! — Джим, сейчас начало пятого. Что ты хочешь?  Несмотря на мгновенную отстранённость после признания Эвелин в убийстве — это была лишь жестокая дрессировка, лишившая её одобрения именно в тот момент, когда она в нём больше всего нуждалась, заставляя её искать его ещё отчаяннее, — Джим желал воссоздать картину этой вершины анатомической жестокости. — Ты бы убил через наружный слуховой проход, повреждая височную долю мозга?  — Выстрелом? Вполне.  — А чем-то тонким и острым? — Его взгляд остановился на шпильке для волос, которую он зачем-то купил и которая теперь соседствовала в ящике с его запонками и часами. — При самообороне, наверное.  — Как практично, — заключил Джим и скинул звонок.  Взгляд с восторгом разглядывал костюмы, выискивая тот самый, который спровоцирует Эвелин на яркую реакцию, заставит её вспыхнуть с новой силой, развлекая его. Костюм-тройка точно не подошёл бы для такого события, ведь слишком напоминал бы об их общем друге с комплексом бога и фетишем в виде британской короны. Бордо для полигона казался ему слишком пошлым, а в костюме, который идеально бы подошёл, не хватало брюк. А ещё она утащила его любимый ремень! Джим провёл ладонями по щекам, на миг задумываясь о том, а не заказать ли ему чёртов новый костюм прямо сейчас. И повесить на шкаф замок.  Наконец собрав удовлетворяющий его образ, он покинул свой мезонет и спустился к машине. Едва выехав с парковки, в лобовое стекло ударил яркий солнечный луч, и Джим поспешил спрятать глаза за чёрными «Рейбанами».  Дороги в рассветные часы последнего дня года были практически пусты, позволяя добраться до полигона непозволительно быстро. Магазины откроются только через пару часов, вот тогда и появятся пробки, суматоха и многочисленные идиотские аварии, не свойственные обычным дням. Джим всегда появлялся вовремя, с той лишь оговоркой, что «вовремя» в его мире наступало ровно тогда, когда было выгодно ему. И сейчас оказаться здесь раньше Эвелин ему было невыгодно, и, на миг закатив глаза, он уставился в телефон, привычно изучая Твиттер с анонимного аккаунта. Площадка была настоящей игровой, где информация о взрывах, политических скандалах или передвижениях спецслужб появлялась на пятнадцать, а то и двадцать минут раньше, чем в официальных СМИ. Через хэштеги же Джим мог мониторить реакцию на свои собственные шалости… Пара кликов — и в сеть улетело зернистое фото подозрительного кейса в вестибюле станции Виктория с подписью: «Они говорят, что всё под контролем. Но почему тогда спецназ оцепил пятую платформу? #VictoriaStation #BombThreat #NYELondon». Через семь минут первая волна ретвитов достигла критической массы, а комментаторы захлёбывались от негодования. Через двенадцать официальный аккаунт Скотленд-Ярда выдал беспомощное: «Информация об инциденте на станции Виктория не подтверждается», а чёртова Эвелин так и не появилась. «Ты всегда опаздываешь на тренировки?» — отправил он ей и уже с другого аккаунта запустил в Твиттер ложный слух об отмене праздничного фейерверка, о котором так боится сообщить правительство. Несколько секунд на твит и полиция, тратящая ресурсы на борьбу с воздухом, всегда одаривали Джима порцией дофамина. Но сегодня его нейромедиаторы молчали. Как и Эвелин. Ему жутко захотелось уколоть её, напомнить, в чьих руках находится не только её жизнь, но и её и без того не безупречное имя. Переключившись на очередной аккаунт, за которым следили любители грязных светских тайн, он быстро набрал: «Всё ещё не могу поверить, что убийца Билли сидел с ним за одним столом. Прямо под носом у охраны. Изысканно, не правда ли? #XmasBallSecrets». Несмотря на то, что пик сплетен и слухов был шесть дней назад, твит всё равно набирал популярность, а Эвелин так и не появилась, вынуждая, заставляя или даже практически принуждая Джима поехать к ней домой.  «Она что, мстит? — Он прикусил язык, выезжая обратно на трассу. — Нет… Она назвала меня мудаком. Эмоциональная реакция, а не рациональный аргумент. Она… обиделась?» — Что за дешёвая тактика! — резко произнёс Джим, одновременно включая радио, в надежде, что шум эфира сможет хоть немного приглушить клокочущую волну гнева и раздражения, толкающую его на то, чтобы обрушить на неё все силы лондонской полиции. Весь долбаный час пути до её дома он был поглощён мыслями о том, как обернуть её душевное смятение в свою пользу, укрепить её зависимость и переложить ответственность за произошедшее на неё саму. Перешагивая через ступеньку, Джим поднялся на четвёртый этаж и, предвкушая своё первое вторжение в её пространство, нетерпеливо нажал на дверной звонок, демонстрируя свою на самом деле отсутствующую галантность.  «Мне что, вечно здесь стоять?» — промелькнуло у него в голове, когда даже после четвёртого объявления о себе так ничего и не произошло.  Раздражённо закатив глаза, он порылся в кармане и, выудив оттуда ключ, который, конечно же, сделал, бесцеремонно отворил им замок. Пальцы машинально сомкнулись на кончике носа, стоило лишь переступить порог её квартиры — невыносимый, концентрированный запах спирта едва ли не жёг слизистую.  Несмотря на сделанный ключ, Джим никогда не бывал здесь, но предполагал, что её жилище будет похоже на квартиру Себастьяна: функциональную, обезличенную и, конечно, идеально вылизанную, чтобы ничто не мозолило параноидальный глаз снайпера. Вот только взгляд зацепился за грязный след, тянущийся от самой двери до того, что ещё когда-то было зеркалом, а теперь осколками разлетелось по всему полу. Пройдя в гостиную, Джим небрежно толкнул носком ботинка пластиковую бутылку с распылителем, но никаких опознавательных знаков не нашёл. Зато нашёл Эвелин, лежащую всё в той же мокрой и грязной одежде на явно дорогом дизайнерском диване. — Где мои брюки и ремень?! — спросил он, нависая над ней. На её груди, экраном вверх лежал телефон с открытым объявлением о сдающейся квартире где-то в Пимлико. — Зачем тебе новая квартира? — Ухмыльнувшись самому себе, Джим подошёл к окну и настежь открыл его. — В этой слишком грязно? — Эта, похоже, пускает всех подряд, — отрешённо ответила она.  — Ты сама не удосужилась встать и открыть мне дверь.  — А вчера?  — Вчера ты была великолепна! Разбила нос наёмнику, так реалистично плакала перед тем типом, манипулировала… Потом правда всё испортила, когда пыталась выставить себя жертвой. ОЧНИСЬ! Ты не жертва, Эвелин.  Опять этот взгляд… Как по дороге в Альберт-холл, когда разговор коснулся её матери. Словно Эвелин сомневалась или напрочь отрицала его способность мыслить. Глядя в эти недоумевающие глаза, он вдруг понял, что ему, прости Господи, необходимо проявить что-то напоминающее заботу, чтобы подкрепить её желание и дальше развлекать его.  — В твоём порезе уже наверняка вечеринка из стафилококков! Хочешь, чтобы началось нагноение? Дай мне аптечку. Или я попробую обеззаразить твой лоб изопропиловым спиртом, которым ты тут всё залила.  Кажется, его забота возымела эффект. Ведь, видимо, испугавшись, что спирт, совершенно не подходящий для обработки ран, вызовет сильное раздражение и мучительную боль, Эвелин всё же поднялась с дивана, а Джим, не в силах сдержать усмешку, последовал за ней. Устав смотреть, как она самостоятельно обрабатывает свой лоб, он уставился в телефон, желая узнать, как принято отмечать Новый год во Франции и может ли это знание помочь ему сделать его аристократку более довольной. Узнав, что, в отличие от британцев, налегающих в эту ночь на выпивку, французы лакомились деликатесами и украшали дома цветком паразитом, Джим принялся набирать список жизненно необходимых ему блюд и предметов одному из своих ассистентов, пока краем глаза не заметил, как Эвелин уходит с кухни. — Ты куда? — бросил он ей вдогонку. — В душ. Первым порывом было пойти туда вместе с ней, чтобы просто не выпускать её из поля своего влияния, но второй порыв оказался куда интереснее. Зачем сидеть с ней в душном, замкнутом пространстве, из которого ей никуда не деться, когда можно рыться в её вещах? Минуя беспорядок в гостиной, в которой наверняка не скрывалось ничего любопытного, Джим прошёл в её спальню, которая всё же отличалась от остальных бездушных комнат. Кровать и её огромный шкаф не привлекли его внимания, а вот типичная антикварная вещь из загородного поместья во Франции — комод «Бомбé», перекрашенный в «парижский серый», — заинтриговал до такой степени, что хотелось хлопать в ладоши. Руки заскользили по изогнутым боковым панелям, одна из которых непременно должна была отщёлкиваться с помощью скрытого магнитного замка и содержать нишу, подходящую для хранения оружия. Вот только обнаруженный им тайник, обшитый алым бархатом, оказался пуст, что впрочем не разочаровало Джима, ведь, значит, Эвелин снова была не так уж и предсказуема. Выпрямившись, он схватил с мраморной столешницы ароматическую свечу и, на миг поднеся её к носу, чтобы запомнить аромат, который ей нравится, кинул в секретную нишу комода и защёлкнул панель обратно.  Вновь оглядевшись, Джим всё же подошёл к шкафу, желая найти хотя бы то, что было украдено из его гардероба. Но среди разнообразия именитых брендов, часть из которых он даже выкинул на кровать, так и не нашлось его брюк и ремня. Как и следов оружия. Забавно. — Твои вещи в комоде, — раздалось позади.  — Брюкам не место… — он развернулся и замолчал, резко стиснув зубы. Проклятое тело мгновенно откликнулось желанием, стоило ему увидеть проклятую Эвелин в одном полотенце, которое к тому же было закручено на её волосах! На плечах и чуть выше локтей от грубой хватки наёмников синели следы вчерашнего веселья, вернувшие мысли в привычное русло. — … в ящике.  Игнорируя его слова, она, совершенно не стесняясь, подошла к своему вульгарному французскому комоду и, достав оттуда аккуратно сложенные брюки, поверх которых лежал свёрнутый словно змея ремень, протянула ему.  — Так расстроился, что ничего не нашёл в нише, что спрятал туда свечу? — спросила Эвелин, поворачиваясь к нему спиной и выдвигая ящик, в котором показалось нижнее бельё. — А ты решила подтвердить самый примитивный стереотип о легкомыслии француженок? — Блядский ремень так и желал коснуться её ягодиц, либо обвить её талию, притягивая ближе.  — Ты ведь в курсе, что я британка? — Она развернулась, упираясь ладонями в мраморную столешницу, а его сознание уже рисовало, как кончик ремня вычерчивает его чёртовы монограммы на её животе.  — Если ты надеялась, что отсутствие на тебе одежды заставит мой пульс участиться, то вынужден разочаровать. Джек-потрошитель оставлял после себя образы куда более эротичные, чем ты сейчас. «Твой пах так не считает», — хотела возразить она, но Джим, театрально закатив глаза, покинул её спальню.  Несмотря на то что сделать дубликат ключа от её квартиры было весьма в его духе, Эвелин не ожидала, что он решит заявиться к ней домой. Оставаясь наедине с собой, она могла сколько угодно разрушать квартиру в порыве ярости от его выходок, но стоило ему оказаться так близко, подтверждая его заинтересованность и желание тратить на неё время, как кончики пальцев немели, а колкие фразы сами собой срывались с языка, потакая желанию провоцировать этого психопата. Потратив бесконечные двадцать пять минут на сушку феном своих длинных волос, которые теперь невозможно было расчесать, не испытывая тянущей боли у виска и лба, Эвелин пыталась уловить сквозь жужжание хоть один звук, который дал бы понимание, ушёл ли Джим или предпочёл затаиться где-то в её квартире, придумывая очередную гнусность. Ещё раз обработав порез, она аккуратно заклеила его пластырем и, одевшись, подошла к кровати, где под левой стороной — её излюбленным местом для сна — была скрыта небольшая полочка, тайник для пистолета.  «Не нашёл», — усмехнулась она, нащупывая пластиковую рукоятку. Пройдя в гостиную, Эвелин на мгновение опешила: осколков, разлетевшихся по всему полу, больше не было, а Джим вальяжно развалился на диване, кажется, с интересом вчитываясь в её баллистический блокнот, который, в отличие от оружия, нашёл. «Он что, убрался? Он?» — Не знал, что тот громкий во всех смыслах выстрел в Берлине сделала ты.  — Не понимаю о чём ты, — равнодушно бросила Эвелин, хотя внутри всё затрепетало от азарта.  — Ой, да брось. Вот на этой странице, — он протянул ей раскрытый блокнот. — Кориолис для пятидесяти двух градусов широты в сочетании с давлением характерным для низин. Уверен, что и метеосводка совпадает. — С такой же вероятностью это могло быть в Восточной Англии или Нидерландах.  — Но там не было убийств! — Откуда ты знаешь? — Она ухмыльнулась, наблюдая, как огонёк азарта разгорался и в его глазах. — Признай, Эвелин, это был Берлин. — М-м. — Она забрала свой блокнот. — Ты… почти меня поймал. Ни один из них не посмел моргнуть, разрывая этот гипнотизирующий, одурманивающий, сводящий с ума зрительный контакт. Кажется, ради подобных мгновений стоило смириться с любыми его психопатическими капризами. Боль в виске и лбу утихнет, в отличие от волнующего чувства невесомости и жара в щеках, когда он рядом. Его пальцы обвили её запястье и резко потянули на себя. Сердце ухнуло вниз, желудок же напротив подскочил к горлу, а блокнот выскользнул из рук, исчезнув где-то под диваном. Эвелин оказалась сверху, упираясь коленями в диван по обе стороны от Джима. Его ладонь мгновенно нашла бедро и, крепко сжав его сквозь мягкую ткань домашних штанов, подняла волну мурашек, пронёсшуюся от икр до самого затылка. Она вцепилась пальцами в ворот его рубашки, не зная, чего хочет больше: притянуть его ближе, прильнуть губами к его рту или сдавить, ощутить сопротивление, увидеть, как расширяются его зрачки. Наверное, если бы она сдавила горло, ему бы это понравилось куда больше.  Совершенно неуместный пронзительный звонок в дверь развеял эти соблазнительные чары, окутывающие их, и украл у неё возможность выбрать. — Это ко мне, — ехидно ухмыльнувшись, произнёс Джим. — Говорю же: не квартира, а проходной двор, — возмутилась Эвелин, пересаживаясь на место рядом с ним и на миг прикусив от досады губу, которая так жаждала его прикосновения. Ей почему-то казалось, что вслед за Джимом в её квартиру непременно должен был войти Майкл, вероятно, чтобы обсудить тот самый предстоящий выстрел бронебойными, о котором ей так ничего и не поведали, но после звука захлопнувшейся двери её пространство так и не пополнилось новыми людьми. Зато в руках Мориарти появились крафтовые пакеты из тяжёлой бумаги с матовым покрытием, приятным на ощупь, которые он нёс в сторону кухни, удерживая за витые хлопковые шнуры. Логотип, по всей видимости оказавшийся с другой стороны, разглядеть не удалось, но никакие буквы не были нужны — ей и без того было понятно, что это доставка из заведения уровня «Мишлен». Заурчавший живот подстёгивал встать и посмотреть, что такого вкусненького заказал для неё Джим. Она не стала противиться. Шустро пройдя на кухню, Эвелин вопреки всякому воспитанию принялась нетерпеливо заглядывать в каждый контейнер. Сырное плато, икра, устрицы, голубые лобстеры… Заказ Джима впечатлил бы даже самую избалованную французскую знать. — Escargots de Bourgogne! — с нескрываемым восхищением произнесла она, разглядывая крупных, мясистых улиток в светлых раковинах. — У меня есть бутылка идеально подходящего Шабли к ним!   Порывшись в ящике она выудила пинцеты для раковин, двузубые и длинные вилки, обычные вилки и прочие необходимые приборы. Когда всё это опустилось на стол, Эвелин достала бокалы и ту самую бутылку вина, о которой говорила, и только тогда заметила, что Джим в это время повесил… омелу.   — Ты всё ещё британка? — уточнил он, открывая вино. — Если верить моему настоящему паспорту, — хитро улыбнулась она и, опустившись на стул и осторожно выловив пинцетом улитку из ароматного масла, принялась изящно извлекать моллюска двузубой вилкой. Вот только насладиться изысканным блюдом ей не дали. Джим взял раковину пальцами и, поднеся к губам, с отчётливым, неприличным всасывающим звуком вытянул улитку вместе с чесночным соусом. Это было настолько отвратительно, дерзко и даже несколько порочно… что Эвелин не могла отвести глаз.  — Ну и мерзость, — констатировал он, слизывая каплю зеленоватого масла с нижней губы.  — Согласна, — прошептала она, едва не роняя улитку. — У меня есть отличный риелтор. Он может помочь со всеми твоими специфическими профессиональными нуждами. Или ты… — Джим замолк на миг, делая глоток вина, — …можешь переехать ко мне. «Переехать… к нему?..»     — Ты сегодня очень странный. Даже по твоим извращённым меркам. — Это «да» или «нет»? — Его пальцы вновь потянулись к улиткам.  — Я подумаю о твоём предложении, если ты пообещаешь никогда не подставлять меня впредь. И не есть при мне улиток. — Поздно, — он вновь противно вытянул моллюска из раковины.  — Что ты сделал? — Она невольно поёжилась, ведь точно такой же вопрос задавал Джиму Майкрофт.  — Ты не приехала на полигон, и я разворошил ваш светский улей твитом о рождественском бале. — Ты… намекнул на мою причастность к убийству? — Нет. И, между прочим, это требовало колоссального усилия.  — Как мило. — Она наконец попробовала улитку, смакуя её мягкую текстуру, оставившую многогранный, обволакивающий шлейф изысканной пикантности и сливок. Совсем как Джим сегодня, который казался ей более нормальным, чем обычно, отчего и более странным. Возможно, праздничная атмосфера оказывала влияние даже на психопатов.