Грань.

Эвелин стояла перед зеркалом, застёгивая пуговицы на чёрном пальто. Смешно. Абсурдно. Театрально. Она сама его убила — практически хладнокровно. А теперь должна взглянуть на его лицо в гробу и выразить соболезнования. Сдержать взгляд, голос, мышцы щёк. И, вероятно, сказать Катарине, что всё будет хорошо. Что убийцу найдут и накажут. Пальцы дрогнули на последней пуговице. Какой идиотизм. Она выбрала самое строгое, самое простое чёрное платье — ничего лишнего. Волосы убраны, макияж минимальный. Улыбаться всё равно не придётся. Надеяться — тоже. В сумке лежала пачка бумажных платков — не для неё. Руки приятно пахли кремом, не оставляя и намёка на порох. Идти туда казалось нелепым. Но она должна. Потому что роль ещё нужна. Или уже нет? Но Катарина точно заслуживала её лицемерного сочувствия. Солнце било в глаза, отражаясь от полированных машин. Воздух был чистым, почти весенним, будто сегодняшний день решил поиздеваться. Никакого траура, никакой драмы — только чёрные силуэты на фоне голубого неба. Внутри церкви было светло. Лучи пробивались сквозь узкие окна, окрашивая пол алтаря золотым. Орган молчал, только тихий шорох тканей и редкие всхлипы были слышны под высоким сводом. Всё выглядело торжественно. Эвелин медленно прошла вглубь церкви, стараясь не смотреть ни на кого. Не слишком быстро, не слишком медленно. Просто — чужая. Уважительно тихая. Вежливо скорбящая. В первых рядах сидела Катарина — в чёрном, с руками, сжатыми на коленях. Рядом — Эрик. Он держал её за плечи, шептал, вероятно, что-то успокаивающее. С другой стороны от подруги сидела её мать. Через ряд сидел отец. Ричард не прислал ей ни одного сообщения на Рождество. Даже дежурного. Даже сухого. А вот сюда — пришёл. На похороны к человеку, с которым в лучшем случае обменивался любезностями на приёмах. Возможно, просто из приличия. Или чтобы быть замеченным. Интересно, ты бы пришёл на мои похороны? На алтаре стоял гроб. Открытый. Лицо Томаса было странно спокойным. Плотно склеенные веки, чуть впалые щёки, ровно уложенные волосы. Как будто спал. Как будто сейчас откроет глаза и предложит вино с вечеринок, на которых она ему улыбалась. Эвелин не приблизилась ни к гробу, ни к знакомым. Она опустилась на безлюдную скамью в последнем ряду.  Церковь медленно наполнялась. Тихо скрипели двери, слышались приглушённые шаги, шелест тканей. Кто-то перешёптывался об убийстве. Некоторые сжимали в руках зонты или букеты белых лилий, другие — мобильные, словно боялись остаться без связи с жизнью внутри этих стен. Справа тихо загудел орган. Пробные аккорды, пока ещё не траурная мелодия — скорее ожидание. У двери появился священник. Указал кому-то жестом. Церемония вот-вот начнётся. Эвелин вдруг попыталась вспомнить. Похороны своей матери. Но в памяти — ничего. Только размытые пятна. Ей было два. Слишком мало, чтобы запомнить. Но слишком больно, чтобы забыть. Всё, что осталось, — ощущение. Густой, сдавленный воздух. Чьи-то руки, которые держали её. Ткань платья, в которую зарывалась лицом. Скамья тихо скрипнула — кто-то сел рядом. Периферийным зрением Эвелин уловила знакомый силуэт. Трепет внутри вспыхнул моментально и всё же она закатила глаза. — Наслаждаешься спектаклем? — прошептал Джим, усмехнувшись. — Ты стала совсем как я. — В каком смысле — как ты? — Тоже устроила шоу. Ради развлечения, — пояснил он почти интимно. — Томас заслужил пулю, — тихо, но с нажимом произнесла она. Джим наклонился ближе. Дыхание обжигающе коснулось уха. — Может скажешь это его жене? Или Катарине? — мягко предложил он. Губы были так близко, что щекотали щёку.  Эвелин повернулась. Встретилась с ним взглядом. В её глазах вспыхнул тот самый блеск — опасный, как перед выстрелом. Или перед поцелуем. — Ты наслаждаешься этим, Джим? Он чуть склонил голову, уменьшая расстояние между ними до нелепых миллиметров. Чёрт, Джим, это же похороны! Эвелин отвернулась первой. Закусила нижнюю губу — рефлекторно, чтобы не дать себе сорваться. Но пульс уже сбился. Он чувствовал это. Конечно, чувствовал. Священник вышел к алтарю, опустил взгляд в Библию. Плавно зазвучал орган — теперь уже по-настоящему траурно, медленно и давяще. Голоса стихли, оставляя только горькие всхлипы и покашливания. А Джим… Его рука почти незаметно опустилась ей на колено. Тёплая, бесстыдная. Потом медленно — слишком медленно, слишком волнующе — скользнула выше, по внутренней стороне бедра. Эвелин вздрогнула. Не отпрянула. Не оттолкнула. Но резко повернулась к нему: — Что ты делаешь? — прошептала, почти беззвучно, губами. — Прекрати. Джим даже не взглянул. Глаза у него были направлены вперёд — туда, где был гроб. Эвелин хотела сказать, что он сошёл с ума. Что это перебор. Что они на похоронах. Но ничего не сказала. Потому что внутри всё сжалось от желания. От предвкушения. От того, как легко он нарушал любые правила. И от того как приятно было следовать за ним. Священник начал говорить. Его голос был ровным, глубоким — тот самый тембр, который используют на похоронах: достаточный, чтобы донести смысл, но не чувства. Он читал отрывки из Писания, говорил об утрате, о жизни и вечности. А рука Джима двигалась. Почти незаметно. Его пальцы не торопились — только касались, дразнили, задавали ритм, противоестественно спокойный на фоне панихиды. Эвелин сидела, делая вид, что просто слушает. Только дыхание стало чуть прерывистым. Только бедра чуть дёрнулись. Её пальцы вцепились в ткань его пальто. Чёрт. Молчи. Я — часть декорации. Я здесь просто, чтобы скорбеть. Хотя бы внешне. Джим продолжал. Ласково. Уверенно. Он не посмотрел на неё ни разу. Его лицо оставалось спокойным. Эвелин практически не дышала. Потом — всё же вдохнула. Глубоко. Как перед выстрелом. Священник говорил что-то о наследии, о добре, что оставил после себя человек. Катарина плакала — Эвелин слышала это.  А она… Внутри неё всё сжималось и раскручивалось одновременно. Напряжение росло. Контроль был на грани. Ещё немного — и всё. Орган заиграл финальный аккорд. Голос священника затих. — Аминь, — прошептал кто-то впереди. Эвелин не издала ни звука. Только чуть запрокинула голову, как будто сдерживала слёзы. Пальцы сильнее сжали край его пальто. Дыхание стало тяжёлым. Она с трудом заставила себя остаться неподвижной. И всё же — внутри прошла волна. Горячая. Осторожная. Разрушительная. Джим чуть отстранился. Убрал руку. Как будто ничего не было. Эвелин не посмотрела на него. Она знала: если встретится с ним взглядом — сорвётся. Поэтому просто сидела. Её лицо было спокойным. Даже слишком. Как будто она действительно молилась. Или прощала. Или наконец-то почувствовала покой. Церемония закончилась. Люди начали вставать. Кто-то направился к выходу, кто-то — к гробу. Священник отступил в сторону, давая близким попрощаться. ​​Я кончила на похоронах. На похоронах человека, которого убила сама. И теперь я сжимаю зубы, чтобы не рассмеяться. Потому что хуже меня уже никого не будет.  Эвелин медленно поднялась. Почувствовала, как дрожат колени. Она выровняла спину. Взяла себя в руки. Джим встал рядом, как будто они действительно пришли вместе.  — Тебе нужно подойти и быть вежливой, — тихо сказал он, не глядя. Голос был противно благожелательный. — Преступление не должно остаться безнаказанным. Разве не так? Она бросила на него презрительный взгляд. Джим чуть приподнял бровь, словно проверяя: насколько далеко она ещё готова зайти. Катарина стояла возле гроба с той натянутой, взрослой сдержанностью, которая всегда выдаёт людей на грани. Плечи ровные. Подбородок поднят. Но пальцы — побелевшие от напряжения, сжимали платок так, будто от этого зависела её жизнь. Она кивала, отвечала на соболезнования. Иногда не слышала — просто машинально повторяла «спасибо». Один раз чуть не уронила цветы — и, вместо того чтобы заплакать, тихо выругалась, едва слышно. Жена Томаса стояла рядом с дочерью — в чёрном костюме, с собранными волосами, с тем же лицом, которое Эвелин видела сквозь оптику. Только тогда — искажённое ужасом, с вырванным из горла криком. Сейчас — застывшее, тихое, почти безжизненное. Она не всхлипывала, не шептала слов. Просто стояла рядом с дочерью — как будто боялась, что если даст волю эмоциям, то они обе развалятся на части. В стороне стоял Эрик, готовый поддержать Катарину в любую секунду. Отца она не заметила. Видимо, уже общается с кем-то важным для него. Как всегда. Когда подошли Эвелин и Джим, Катарина на мгновение застыла. Посмотрела в глаза. Но не как подруга — как человек, который на секунду потерял опору. И снова собрался. — Мне очень жаль, — внезапно сказал Джим. Голос мягкий, уместно сочувственный. — Надеюсь, полиция найдёт виновного. Такие люди не должны оставаться безнаказанными. Он посмотрел прямо в глаза Эвелин, как бы между делом. Катарина кивнула, едва удерживая лицо. — Спасибо… что пришёл, Джулиан, — сказала она тихо. Голос дрожал. — Он был хорошим человеком, — добавила Эвелин. Уловила, как дрогнул подбородок подруги. — Если тебе вдруг что-то понадобится… я рядом. Катарина кивнула. Не заплакала — уже не было сил. — Эвелин умеет облегчать боль. Иногда даже — навсегда, — также сочувственно произнёс Джим. На долю секунды у Эвелин зазвенело в ушах.  Ты что, хочешь, чтобы я и тебя застрелила?  — Эв помогла тебе пережить утрату? — спросила Катарина. Она даже не подозревала. Даже не догадывалась. Эвелин чуть наклонила голову, не позволяя себе моргнуть. Ни дрожи. Ни тени на лице. Джим улыбнулся теплее, взгляд скользнул по лицу Эвелин. — Можно и так сказать, — сказал он. — И, знаешь, я бы, пожалуй, обратился к ней снова. Разожми кулак. Сделай вдох. Не ударь его. Ещё одно слово — и я забуду, что ты мне нужен, Джим. Эвелин повернулась к Катарине, держась за формальную маску, которая усилиями Джима трещала по швам. — Мне правда жаль, — сказала она тихо. — Я соболезную. Катарина обняла подругу. Джим продолжал стоять рядом, будто невинный спутник, с вежливым выражением лица. Они вышли из церкви в полном молчании. Солнечный свет больно ударил в глаза, слишком яркий после тусклого света внутри здания. Эвелин сделала пару шагов, затем резко остановилась. И в следующую секунду схватила Джима за локоть. Сильно. Слишком сильно — он чуть дёрнулся, но не вырвался. — Какого чёрта ты творишь? Джим медленно повернул к ней голову. Уголки его губ дрогнули — даже не в усмешке, а в предвкушении. — Жаль, ты не видела своё лицо, — сказал он почти шёпотом.  — Я тебя застрелю, — выдохнула Эвелин. — Клянусь. Он улыбнулся чуть шире, опуская взгляд на её пальцы, сжимающие его рукав. — Хорошо — только сделай это с тем же трепетом, с которым ты кончила, когда я касался тебя в церкви. Эвелин резко отпустила его. — Ты невыносим. — А ты, Эвелин, — чуть наклонился он, — восхитительно порочная. Она хотела оттолкнуть его снова. Хотела сказать, чтобы отстал, чтобы не смел… Но ничего не сказала. Сзади раздался знакомый голос: — Эв!  Она обернулась. Эрик быстро догонял их. Взгляд был устремлён не на неё, а на Джима. — Джулиан, — кивнул он, подойдя ближе. Тон — учтивый, но в голосе сквозил лёд. — Эрик, — так же вежливо отозвался Джим. — Рад видеть тебя, несмотря на повод. Они обменялись рукопожатием. Джим сдержанно, Эрик — чуть крепче, чем нужно. — И я рад. Надеюсь, у вас с Эв всё хорошо? — спросил он с лёгкой улыбкой, но глаза не улыбались. — Конечно, — Джим выдержал паузу. — Тебе не о чем волноваться. Эвелин едва заметно напряглась. Эрик перевёл на неё взгляд, но промолчал.  — Поминальный приём будет у них дома. — Эрик наконец отступил чуть назад. — Вы ведь придёте? — Конечно, — спокойно ответил Джим. — Такие события нельзя пропускать. — Было бы неплохо, чтобы следующие похороны не касались никого из моей семьи, — тихо сказал Эрик. Он задержал взгляд на Джиме ещё на долю секунды, а потом развернулся и быстро ушёл, не оборачиваясь. — Поехали?  Это был вопрос. Но Джим произнёс его как утверждение, не дожидаясь её согласия. Он галантно открыл для неё пассажирскую дверь. С той самой фирменной точностью движений, которая всегда восхищала Эвелин — будто всё было просчитано. Запрограммировано. Она опустилась на сиденье, не сказав ни слова. Джим обошёл машину и сел за руль. Эвелин смотрела вперёд на проезжающие в том же направлении машины. Не на него. Но она чувствовала: он сейчас её изучает. — Ты когда-нибудь убивала женщин? — спросил Джим, будто между делом, глядя на дорогу. Эвелин чуть повернула голову, глаза сузились. — Ты же и так видел отчёты по всем моим убийствам, — сказала она. Голос — спокойный, но с оттенком раздражения. — Конечно, убивала. Джим кивнул, будто отмечая что-то в уме. — Хорошо, — тихо произнёс он. И улыбнулся. Словно решил, что теперь знает, куда направит её в следующий раз. Джим молчал несколько минут. Повернул налево. Машина мягко вошла в поворот. — А если я попрошу тебя убить меня… ты сможешь? — спросил он вдруг. Спокойно. Почти буднично. Как будто это было нечто простое. Как будто он предлагал ей закурить. Эвелин медленно повернула к нему голову. Не ответила сразу. Просто смотрела. На его профиль. На губы, сказавшие это. На руки, которые совсем недавно скользили по её бедру. Да, я поклялась тебя застрелить за твои выходки. Говорила это с яростью, с возбуждением, с дрожью в пальцах. Но это было другое. Это было «я тебя убью», как синоним «я тебя хочу». — Что? — Сможешь выстрелить? — уточнил он, не отрывая взгляда от дороги. — Просто — потому что я попрошу. Она смотрела на него, не моргая. — Зачем ты спрашиваешь? — Потому что, возможно, однажды это понадобится, — ответил он. — И я хочу знать, на что ты способна, если не будешь меня ненавидеть. В горле пересохло. От страха? От желания? От ужаса перед тем, что она вдруг поняла — она и правда смогла бы. Не сейчас, не в этот момент. Но если он попросит. Если посмотрит ей в глаза и скажет: «Сделай это». Да. Я смогла бы. Но не пережила бы. — Смогла бы, — ответила она тихо. — Но только если ты посмотришь мне в глаза, когда попросишь. Он усмехнулся. Не широко — почти незаметно. Молча кивнул, будто запоминая. Будто записывая это, как одно из важнейших условий их связи. — Тогда пообещай, что не промахнёшься, — сказал он после паузы. И снова замолчал. Но в его голосе был почти… трепет. Как будто её ответ — не пугающий, а единственно правильный. — А ты бы смог?  Джим скользнул по ней взглядом, чуть приподнял брови — будто вопрос его забавлял. — Конечно. Я же не сентиментальный.  Но рука на руле сжалась сильнее, чем нужно. Машина свернула на тихую улицу — знакомую до дрожи. Эвелин знала каждый поворот, каждый проём. Ещё бы — она целилась отсюда. Она ждала. Слева показался недостроенный особняк. Напротив — дом Бэйли. Джим припарковался и вышел из машины. Оглядел улицу — спокойно, неторопливо, как наблюдатель.  Эвелин вышла следом, запахнула пальто и встала рядом. Несколько секунд просто смотрела, как он изучает пространство. — Лёгкий выстрел, — заключил Джим. Эвелин на секунду прикрыла глаза. — Только технически. Он коротко рассмеялся. — У тебя всё ещё есть остатки морали. Какая скука. Внутри особняка Бэйли было тепло. Просторно. И… безупречно убрано. Джим молча помог ей с пальто, повесил рядом своё. Он был в чёрном с головы до пят: строгий костюм, чёрная рубашка, матовый галстук. Этот образ шёл ему гораздо больше, чем тот светлый свитер и джинсы, в которых он был в прошлую их встречу.  — Я оставлю тебя ненадолго, — тихо сказал он, глядя на неё. — Не скучай. Он исчез, оставив за собой лёгкий аромат парфюма и след чего-то, что сложно было описать. Какие-то противоречивые чувства и мысли. Эвелин прошла вглубь дома. Гостиная была полна людей: мягкий гул разговоров, приглушённый свет, фуршетный стол с вином, тарталетками и какими-то канапе, на которые никто не смотрел. Все держались сдержанно. Скорбно. Её взгляд скользнул по дивану. Тот самый. Чистый. Без следов. Без пятен. Как будто ничего не случилось.  Хорошо почистили, крови было много. — Эвелин, — голос отца прозвучал сбоку, вырывая её из раздумий. Она обернулась и почти машинально выпрямилась. Ричард стоял в идеально выглаженном костюме, с бокалом в руке и тем самым взглядом, который всегда вызывал в ней непрошеное напряжение — как будто сейчас он скажет что-то, что нужно будет вынести с достоинством. — Как провела Рождество? — спросил он как человек, разговаривающий из вежливости, а не из интереса. Глупый вопрос. Бессмысленный.  Она заставила себя не сжать губы. Почему ты вообще разговариваешь со мной, если тебе всё равно? Почему ты так пренебрежителен со мной? Всегда. Даже когда я была ребёнком, когда старалась как могла: тянулась к книгам, к твоим увлечениям, к строгой дисциплине, к тому, что могло хоть как-то приблизить меня к твоим ожиданиям. Но я всегда была недостаточной. Не такой. Не мальчиком. Не Эриком. Внутри слабо кольнуло — почти привычно. Когда-то она искала его одобрения. Очень давно. Теперь — нет. По крайней мере, так ей хотелось думать.  Зато человек, которого боится полмира, принимает меня больше, чем родной отец.  — Чудесно, — ответила Эвелин. — Почти волшебно. А ты ведь даже не написал. Она даже улыбнулась — спокойно, как будто каждое слово было правдой. И в каком-то извращённом смысле так и было. Ведь именно в ту ночь она впервые поняла, что Джим стал кем-то незаменимым.  — Удивлён, что Томас умер именно так, — проигнорировал её провокацию отец. — Кто угодно может стать мишенью, — сказала Эвелин. — Вопрос только в цене. — И в заказчике, — добавил Джим, появляясь с бокалом шампанского. — Рад вас видеть, мистер Девере. Ричард встретился с ним взглядом, на долю секунды задержался — и всё же чуть кивнул: — Взаимно, Джулиан. Они не остались надолго. Только ровно настолько, чтобы их присутствие сочли уважительным. Чтобы оставить после себя вежливое послевкусие.  Джим не спешил открывать машину — вместо этого жестом предложил пройтись. Эвелин чуть приподняла бровь, но кивнула, застёгивая пальто.  Они шли рядом. Будто были обычной парой, только что покинувшей чужие похороны. Будто просто молчали, переваривая день. — А у тебя есть родители? — внезапно спросила Эвелин.  — В каком-то смысле, — отозвался Джим после короткой паузы. — Они… живы? — Мир не щадит тех, кто оказывается рядом со мной. Или я не щажу, — он чуть повернулся к ней. — Какая разница? Он пошёл дальше. Спокойно. Как будто ничего не сказал. А Эвелин неосознанно замедлила шаг. Стук её сердца в тот момент казался громче шагов. Эта фраза должна пугать. И она действительно пугает. Но странно. Я не хочу сбежать, не хочу защититься. Наоборот — мне хочется приблизиться. К опасности. К нему. Быть одной из тех, кого он не пощадит. А если честно — стать последней из них. Или первой, кто дойдёт до самого края и не упадёт. Джим остановился, осознав, что Эвелин отстала. Обернулся.  Она догнала его. Шла немного быстрее, чем нужно, будто её тянуло. Когда оказалась рядом, замерла на секунду. Потом подняла руку и провела кончиками пальцев по его скуле. Неуверенно. Но всё же решительно. Касание было лёгкое. Почти благоговейное. Тепло его кожи — слишком живое. Слишком человеческое.  Он позволил. Не вздрогнул. Не отстранился. Просто остался на месте, глядя ей в глаза. Слабость. Вот и всё, что я вижу в этом жесте. Ты думаешь, это что-то значимое? Что ты — особенная? Нет, Эвелин. Это просто зависимость. Простой химический крюк, на который ты сама себя повесила. Я почти чувствую, как быстро бьётся твоё сердце. Ты прикасаешься — думаешь, что трогаешь живое. Но это лишь твоё собственное заблуждение. А потом, холодно и почти насмешливо, произнёс: — Ты правда думаешь, что я могу быть тронут таким жестом? Эвелин убрала руку. — Мне не нуж​​но, чтобы ты был тронут, — сказала она тихо. — Мне достаточно, что ты позволил. Фраза ударила в самое уязвимое место — туда, куда он сам себе запрещал заглядывать. Позволил. Словно я дал слабину. Словно я чего-то хочу. Бред. Глупость. Идиотская иллюзия в голове зависимой игрушки. Джим отошёл к краю улицы, взмахнул рукой.  Через минуту остановился чёрный кэб. Он открыл ей дверь, словно это был обычный день, обычная поездка. Когда Эвелин устроилась на заднем сиденье, он чуть наклонился к окну и молча протянул ей ключи. Она их уже видела.  Ты открывал ими квартиру. Свою квартиру. Эвелин ничего не успела ему сказать. Она подняла глаза — Джима уже не было. Только его удаляющийся силуэт и ключи в её ладони.