Сентиментальность.

Прошёл месяц с тех пор, как он исчез. Эвелин не пересчитывала дни специально — просто знала. Как знают, когда сломали ребро: каждый вдох напоминает. Каждое утро, когда экран телефона оставался пустым. Каждую ночь, когда она держала ключи в ладони, но не решалась поехать к нему. Джим ушёл. Без объяснений. Без обещанных инструкций по новой цели. Без прощальных слов или хотя бы сообщения. Сначала она злилась. Потом — надеялась. Потом — просто ждала. Через неделю она написала: «Джим?» Удалить не успела — сообщение ушло. Через полторы: «Ты жив?» Через две: «Я думала, мы уже прошли ту стадию, когда ты исчезаешь.» Ответа не было. Она начала писать черновики. Без отправки. «Ты скучаешь? Нет, конечно. Ты же всё просчитал.» «Я ненавижу тебя. И да, я всё ещё смотрю на эти чёртовы ключи.» «Ты знаешь, что я всё делаю ради тебя. Даже сейчас. Особенно сейчас.» Эвелин часто тренировалась в одиночестве.  Пустой полигон. Сырая погода. Тишина. Только выстрелы, отдача в плечо и собственное дыхание под наушниками. Иногда — до тошноты. До того, как в глазах темнело, а пальцы едва держали оружие. Майкл появлялся изредка. Проверить, посмотреть, как она справляется. — Где он? — спросила Эвелин однажды. Не выдержала. Майкл даже не взглянул. — Не знаю. — Правда? — А если бы знал — что бы ты сделала? Она не ответила. Только сжала винтовку сильнее. — Тренируйся, Эвелин. — Голос был поразительно безразличным. — Всё остальное — вторично. Тренировки стали тяжелее. Не только физически — ментально. Майкл продолжал загонять её на стрельбище, где было шумно: работал генератор, кто-то громко спорил вдалеке, по бетонным стенам гулко разносились шаги или выстрелы. Она стреляла даже там. Под шум, под раздражители, под напряжение. И попадала. — Раньше ты срывалась в таких условиях, — сказал он. — Сейчас — нет. Эвелин ничего не ответила.  Временами, когда попадание было особенно точным, когда винтовка ложилась в плечо будто родная, а выстрел звучал ровно так, как он бы хотел — её охватывало странное ощущение. Она чувствовала, как внутри всё напрягается. Точно так же, как тогда — когда он скользил ладонью по её бедру. Когда ловил за подбородок и смотрел в глаза слишком долго. Когда касался так, что казалось: можно умереть и не заметить. Когда его голос был ниже обычного — и опаснее. Каждый её выстрел становился признанием. Каждая тренировка — попыткой дотянуться. Не до него. До той версии себя, которая ему бы понравилась. Той, которую он мог бы называть «восхитительно опасной». Светская жизнь отступила сама собой. Приглашения приходили — она не отвечала. Друзья писали — она игнорировала. Один раз позвонил Эрик, но она сбросила вызов и только через час написала: «Извини. Всё нормально.» Ложь. Нормального не было. Была — тишина. Была — тень. Тень от человека, которого не было рядом. Иногда она играла в шахматы сама с собой. Поздно вечером, когда казалось, что сил нет ни на что, кроме как сесть за стол, расставить фигуры — и представить, что он рядом. Ты бы не молчал. Никогда. Ты бы комментировал каждый мой ход: язвительно, точно, без пощады. Слишком предсказуемо, Эвелин. Я думал, ты умнее. Она двигала фигуру, он — тоже. Его воображаемый конь всегда перескакивал невозможное. Его ладья появлялась там, где по правилам быть не могла. Джим играл вне логики — и выигрывал. Иногда она даже злилась. Молча, по-настоящему. От его слов. От того, как легко он побеждал, даже не присутствуя. А иногда — ловила себя на улыбке. Если хочешь меня победить — перестань играть навязанными вариантами. Она бы посмотрела на него. А потом двигала фигуру. Нарушала шаблон. И делала ход, который мог бы его удивить. Хотя бы в её голове. Однажды ночью она подошла к двери. Ключи от его квартиры были крепко сжаты в ладони.  Эвелин вставила ключ в замок — и не повернула. Просто стояла. Минуту. Десять. Час? Потом вытащила ключ. Вернулась в свою пустую квартиру. Жизнь продолжалась. Она надеялась, что когда Джим вернётся, он не увидит в её глазах ничего, кроме контроля. Что не заметит как она засыпала, стискивая ключи так, что на ладони остаются следы. Не заметит как она перестала отвечать, когда её зовут по имени — потому что ждёт совсем другой голос. Она стала точнее. Сильнее. Выносливее. Но тишина в ней — тоже стала глубже. Иногда ей казалось: она просто учится выживать в мире, где Джима нет. А иногда — что всё это он продумал заранее. И она просто исполняет свою роль. Эвелин ворочалась в постели. Складки на простыне врезались в кожу. Подушка была слишком тёплой, даже если она её переворачивала. Одеяло было тяжёлым, но оно не помогало уснуть. Время не двигалось. Стрелки на настенных часах будто застыли между двумя секундами. Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Потом закрыла глаза. И сразу вспомнила. Постель Джима. Приятную, холодную ткань наволочки. Как подушка пахла им. Как матрас немного прогибался под его весом. Как он редко, но точно, касался её в полусне: ладонью по спине, тыльной стороной пальцев — по щеке. Или ей это только приснилось. Она накрылась одеялом с головой. Пальцы вцепились в край — крепко, почти болезненно. Лежала так минуту. Слушала собственное сердцебиение.  А потом резко сбросила его и села. Хватит. Я так больше не могу. Эвелин встала. Натянула джинсы, свитер, шерстяное пальто. Волосы не заплела — просто заправила за уши. На ноги — ботинки. На шею — шарф. Ключи. Телефон. Наушники. Часы показывали без десяти три. Улица была тихой. Лишь в одном окне горел свет. Пара фонарей моргала, как будто раздумывая, стоит ли включиться. Воздух был прохладным, но не колким. Скорее — влажным, густым.  Она шла медленно. Хотела насладиться этой тишиной. Ощутить каждый шаг, каждый переход. Как будто сама ночь двигалась вместе с ней. Улицы Пимлико были как на открытке: узкие дома, ровные фасады, черные двери. Один раз мимо проехал кэб. Без пассажира. Иногда она думала, что Джим исчез специально. Ради контроля. Ради игры. Чтобы посмотреть, как она выдержит. И выдержит ли. А иногда — что он не исчез, а его убрали. Похитили. Что он в подвале. Что кто-то вырвал его из сети, как паука из паутины. И тогда начинало колоть под рёбрами — но не от страха. От ярости. Потому что Джим — не тот, кого вырывают. Он вырывает сам. Что я хочу там увидеть?  Записку? Его самого? Кровь?  Она не знала. Просто шла. Южный Кенсингтон встречал тишиной. Камень под ногами был чище, стекло в витринах — прозрачнее. Как будто район вылизывали даже ночью. Её шаги звучали громче. Она подошла к нужному дому. Не сразу. Постояла немного на углу. Просто смотрела. Его окна были тёмными.  Эвелин поднялась по лестнице. Вытащила ключи. Один — тот самый. Тяжёлый, отполированный. Как будто знал, что вернётся в замочную скважину. Она вставила его. Повернула.  Дверь поддалась без усилия. Щелчок замка, лёгкий скрип петель. Темно. И… тихо. А если ты просто спишь? Эвелин сделала шаг внутрь. Потом ещё один. Ночь обволакивала. Сердце стучало в висках.  Она медленно коснулась пальцами своего запястья, нащупала пульс. 118. 119. 120. Слишком высокий. Для снайпера — это катастрофа. Так не стреляют. Так не живут. Она закрыла глаза. Стиснула зубы. Попыталась выровнять дыхание: вдох, выдох. Медленно. По тактам. Не помогло. Жар расплылся по телу. Или это был озноб. В груди щемило. Чувства оглушали. Все сразу: тревога, злость, отчаяние, что она здесь, одна. Тебя здесь нет. Чёрт. Она сделала ещё шаг. Прислонилась к стене. Ладонь дрожала. Голова закружилась. Не от страха. От бессилия. От сдерживаемой неделю за неделей болью. От того, что даже сейчас — после месяца молчания, после тысячи ненаписанных слов — она пришла. Не выдержала. Я же не должна была приходить. Я же сильнее. Но всё это — ложь. Потому что пульс 130. Потому что пальцы дрожат. Потому что в горле — ком, а тело вот-вот перестанет слушаться. Она прошла в гостиную. Его ноутбук всё ещё лежал на кресле. И это стало последней каплей. Эвелин накрыла голову руками, опустилась на корточки прямо в гостиной. Сделала глубокий вдох. Потом второй. Потом… сдалась. ​​Прошло минут десять. Она всё ещё сидела на полу, пальцы сжимали виски, дыхание — поверхностное, будто лёгкие за ночь стали меньше. Но постепенно ритм выравнивался. Тело отпускало. Мысли возвращались. Нельзя вот так. Не с ним. Не в его пространстве. Джим ненавидит слабость. Особенно ту, которая просачивается в действия. Эвелин поднялась. Медленно, по-снайперски точно. Вернулась в прихожую. Наконец-то сняла пальто, разулась. Включила свет. Затем прошла в гостиную и осмотрелась. Сначала — пыль. Она была. Тонкий, почти незаметный налёт на столе у дивана. На полу. На подлокотнике, где обычно лежала его рука. На ноутбуке. Очевидно, его никто не трогал. Как лежал — так и остался: чуть повернут вбок, крышка не до конца закрыта. Эвелин прошла в ванную. Там было чище — меньше открытых поверхностей, выше влажность, меньше пыли. Корзина для грязного белья была пустой. Полотенцо на сушителе — сухое. На кухне никакой посуды в раковине, никаких капель вокруг. Холодильник почти пуст. Только вода, несколько банок, и… пара яиц, срок которых вышел две недели назад. Ты правда ушёл. Никто тебя не забирал. Никто не обыскивал квартиру, не вычищал следы, не ставил прослушку. Это был не побег. Не похищение. Ты исчез сам. Осознанно. Расчётливо.  Её пульс всё ещё был высоким — она почувствовала это резко, как пощёчину: сердце било в горле. Висках. В запястьях. Как будто каждый удар говорил: ты одна, одна, одна. И всё же — это была уже не паника. Это был контроль, который возвращался. Эвелин провела рукой по спинке кресла. Опустилась на пол. Открыла ноутбук. Экран ожил. Спросил пароль. Она застыла. Конечно. Конечно тут пароль. И, конечно, я его не знаю. Ты бы никогда не поставил своё имя. Слишком просто. Слишком глупо. И не моё тоже — это было бы… Эвелин чуть скривилась.  Это было бы сентиментально. А Джим не сентиментален. Господи, ты мог выбрать всё, что угодно. Строку из греческой трагедии. Формулу яда. Фразу, которую кто-то когда-то сказал и забыл. Слово, которое значило что-то только для тебя. Код, понятный только в твоей голове. Зашифрованное «я рядом» или извращённое «не трогай». Эвелин почувствовала, как напрягается челюсть. Она аккуратно закрыла ноутбук. Задержала дыхание. Медленно выдохнула. Вот и всё. Даже здесь — закрытая дверь.  Эвелин прошла в спальню и бессильно упала на кровать. Пальцы скользнули под подушку, сжали наволочку. Ткань приятно холодила. Она глубоко вдохнула. Один раз. Второй. Ещё. Не хватало. Как будто организм знал: это не он рядом, а только мираж. Привидение. «Хаос»? Нет. Слишком просто. Ты презираешь простое. Скорее введёшь «Скука».  Эвелин сильнее прижалась щекой к подушке. Ты бы выбрал что-то личное. Но извращённо личное. Мысль ударила внезапно. Такая простая. Такая очевидная. Эвелин вскочила. Сердце забилось громче. Она практически вбежала в гостиную. Хоть бы. Хоть бы… Опустилась перед ноутбуком, открыла и ввела имя.  «Шерлок».  Неверно.  — Идиотка, — выдохнула она тихо.  И резко захлопнула крышку. Взяла ноутбук и вернулась в спальню. Стянула одежду, оставив только бельё. Залезла под одеяло. Ноутбук положила рядом. Едва касаясь вырисовывала на нём узоры подушечкой пальца. И не заметила как уснула. Свет пробивался сквозь шторы — тёплый, но раздражающий. Слишком яркий для утра. Или… это уже не утро? Эвелин слабо пошевелилась, почувствовала, как сползло одеяло.  Пора вставать. Мысль прозвучала неправильно. Чужим голосом. Мужским. Ироничным. Просыпайся. Слово будто ударило изнутри. Она замерла. Веки ещё не открылись, но дыхание уже сбилось. Просыпайся. Эвелин распахнула глаза. Резко села. Пальцы нащупали ноутбук рядом. Она открыла его, ввела: «Просыпайся» Ничего. Ошибка. Сердце ускорилось. Она прикусила губу. Потом ввела второй вариант, быстрее, почти не думая: «ПросыпайсяЭвелин» Ноутбук разблокировался. На секунду стало тяжело дышать. Её рука замерла над тачпадом. И только потом, улыбнувшись, она прошептала: — Сентиментальный ублюдок. Текстовый файл был открыт на весь экран. Всего три строки: «Хорошо, что ты проснулась. Теперь будет веселее. Я у Майкрофта. Что ты сделаешь?» Пульс взвился. Внутри будто растянулось нечто горячее и живое. Возбуждение. Чистое, хищное возбуждение. Он знал. Знал, что она дойдёт до этой точки. Что возьмёт ключ. Что придёт. Что вспомнит. Он играл. Как всегда. Это в очередной раз захватывало и восхищало. Она откинулась на подушку, закрыла глаза. Пальцы невольно сжались на наволочке. Бёдра напряглись. Тело отзывалось — слишком быстро, слишком сильно. Так проявляется зависимость. Не привязанность. Не любовь. Одержимость. Она открыла глаза и медленно выдохнула, губы чуть дрогнули. Взглянула на экран, снова перечитала. Майкрофт. Ты назвал меня зверушкой Мориарти. Смотрел сверху вниз. — Что я сделаю? — произнесла она, чеканя каждое слово. — Я поставлю тебе точку между глаз, Холмс.

***

Комната, в которую приводили Джима, была стерильной и тусклой, как грань между мирами, в которой не ощущаешь времени. Лишь голые стены с едва различимыми следами прежних разговоров —  с кем бы то ни было. Потолок нависал низко, давя тяжестью бетона, а свет пробивался сверху полосами, деля пространство на ровные квадраты. Воздух был застоявшимся, неприятным. ​​Он сидел на том же металлическом стуле, с тем же столом перед собой, и смотрел в гладкую чёрную панель на стене — за которой шевелились призраки наблюдателей.  Джим знал, что за ним следят. Видел мельчайшие изменения освещения, чувствовал взгляд — не один, а тот, что имел значение. Он знал, кто стоит по ту сторону стекла. И всё же молчал. Говорить с людьми, что приходили сюда было всё равно что дёргать за нитки дешёвой марионетки. Они зачитывали вопросы, написанные чужой рукой. Они надеялись. Надеяться на него — было особенно глупо. Дверь отворилась практически бесшумно. Только щелчок замка разрезал тишину небольшого пространства. Шаги были уверенными. Не быстрыми — размеренными, с точным распределением веса. В них не было ни суеты, ни угрозы. Лишь абсолютная уверенность.  Джим не обернулся. Он знал эти шаги, ждал их. Уголки губ дрогнули в ухмылке ещё до того, как его новый собеседник закрыл за собой дверь.  Майкрофт Холмс не изучал Джима взглядом. Не демонстрировал интерес. Лишь аккуратно снял перчатки — жестом почти деликатным, чуждым обстановке, — и положил их на край стола, будто тем самым обозначая границу между ними. Затем сел. Ровно. Не касаясь спиной спинки стула, не позволяя ни одной складке на костюме лечь как-то не так. Пальцы были сцеплены, локти не опирались — в нём всё говорило о контроле. Даже молчание. Ты так ровно сидишь, Майкрофт. Так чётко сцепляешь пальцы. Как будто боишься, что я замечу: ты тоже играешь по моим правилам. Джим сидел на стуле свободно, закинув ногу на ногу. Наблюдал за Майкрофтом с весёлым, почти ленивым вниманием — как за новой игрушкой, которую наконец-то достали из коробки. Ухмылка продолжала искажать лицо, а глаза были слишком живыми для этой комнаты. — Рад, что тебе здесь комфортно, Джеймс, — наконец нарушил тишину Холмс. Конечно, Джеймс. Ты знаешь, что я предпочитаю Джим. Но называешь меня иначе из принципа. Как будто хочешь пристыдить. Поставить на место. Напомнить, кто здесь главный. — Я ждал тебя, Майкрофт, — усмехнулся Джим. — Эти мальчики с папками такие… предсказуемые.  — Они здесь не для того, чтобы удивлять, — ответил Майкрофт спокойно, но с лёгкой оттяжкой на первом слове, — а чтобы фиксировать. — Фиксировать? — Джим изогнул бровь. — Очаровательно. Как будто меня можно свести к строчкам на бумаге. Или к диаграмме в твоей голове. — Мне нужна информация, — отчеканил Майкрофт, как будто игнорируя игру. Джим позволил тишине повиснуть между ними — чуть дольше, чем нужно. Затем подался вперёд, на миг сокращая дистанцию — не к столу, а к нему. Почти интимно. — Ах, вот как. Ты — здесь за информацией? — прошептал он, глядя прямо в глаза.  — А я думал, ты уже понял: это я пришёл к тебе, Майкрофт. Не наоборот. Холмс едва заметно приподнял бровь. Выдержал паузу. Его голос остался холодным, лишённым интереса — как будто он отвечал на протокольное письмо, а не сидел в комнате наедине с человеком, которого почти невозможно удержать. — Ждёшь извинений за длительное ожидание? Джим рассмеялся — негромко, искренне, с наслаждением. Откинулся обратно на спинку стула. — О, не утруждайся. Это так чудесно — быть нужным. — Что ты хочешь, Джеймс? Джим не ответил сразу. Его взгляд скользнул по лицу Майкрофта — медленно, изучающе, почти тактильно. — О, я хочу многого, — наконец сказал он, едва облизнув губу.  — Но сейчас… меня интересует он. Улыбка Джима изменилась, стала опаснее. — Твой брат. Майкрофт не шелохнулся. Только затаил дыхание — так, что это было почти незаметно. Но Джим уловил.  — Шерлок, Шерлок, Шерлок… Он проговаривал имя с оттенками насмешки и предвкушения. — Скажи, Майкрофт, ты пришёл сюда как старший брат? — Голос стал ниже, интимнее. — Или как человек, готовый продать семью за то, чтобы я раскрыл тебе свои сети? — Ты же знаешь, что я не сентиментален, Джеймс.  Джим замер на несколько секунд. Эвелин бы точно знала на сколько именно.  Ты уже пришла ко мне домой? Насладилась моей кроватью? Знаю, что — да. Ты бы не устояла. Разгадала мой банальный пароль? Я сделал его очень простым. Потому что ты должна догадаться. Ты не подведёшь меня, правда? Сделай мою партию с Майкрофтом интереснее, Эвелин. Он не смог сдержать улыбку. Или не захотел. Широкую, искреннюю. — В таком случае, я — весь внимание.