Он.

Спустя неделю Джима отпустили. Не потому что он что-то сказал — он снова молчал. И не потому что он подчинился — он играл. Просто больше не было смысла. Формально Джим был чист. Ни улик, ни ордера, ни причин держать его дольше. Даже самые защищённые системы не любят лишнего шума. А Майкрофт не любит слабых мест. И сейчас Джим был не слабостью, а непредсказуемостью. Его лучше отпустить самому, чем дать сбежать. За эту неделю Эвелин ни разу не вышла из квартиры. Продукты были куплены заранее. Окна — занавешены.  Она почти не спала. Мысли о том, что она ещё могла сделать, не позволяли. Может… записаться на ланч с Майкрофтом? Как Эвелин Девере. Мило поздороваться. Улыбнуться. Спросить, как его щека. После того, как я в него стреляла. Эвелин закатила глаза. Пар после душа ещё не рассеялся. Она небрежно вытерла волосы и вышла из ванной, укутавшись мягким полотенцем. На коже блестели капли воды, медленно скатывающиеся с плеч. Правая рука всё ещё ныла после удара о стену. В квартире было прохладно. Контраст с теплом ванной отозвался лёгкой волной мурашек. Эвелин шагнула в сторону кухни, оставляя едва заметные следы от босых ног. — Поразительная невнимательность для снайпера. Она замерла. Не обернулась. Просто стояла. Слушала, как в голове нарастает гул, а тело покрывается новой волной мурашек.  Ты вернулся. Тишина тянулась… Пока не послышались шаги. Медленные. Очень медленные. Эвелин чувствовала, как он приближается. Трепет внутри разрастался. Хотелось развернуться, сократить дистанцию, броситься в его объятия. Но Джим бы высмеял подобное, поэтому она оставалась неподвижной.  Он остановился позади. Её дыхание сбилось, но она не шевельнулась. Тыльная сторона его ладони провела по её плечу — едва касаясь. По влажной коже. По мурашкам, провоцируя их новое появление. Она закрыла глаза. Не прекращай, Джим. Он скользнул ниже — по её всё ещё слегка опухшей руке. Лёгкое давление. Почти забота. Почти. — Ты пыталась убить ради меня, — произнёс он тихо у самого уха. Подушечки его пальцев скользнули по её шее, в сторону подбородка. Движение медленное. Грациозное. — Это чертовски сексуально, — добавил он, почти шепотом. Пальцы обхватили её подбородок — аккуратно, но без сомнений. Повернули лицо к себе. Их глаза встретились лишь на миг. Джим сократил ничтожное расстояние — и поцеловал её.  Глубоко. Жестко. С полным правом. В этом поцелуе было всё: признание, одобрение, собственничество. Он сорвал с неё полотенце. Одним резким движением. Как будто эта ткань мешала дышать им обоим. Эвелин не отпрянула. Наоборот. Подалась вперёд — вцепилась в его волосы, оттянув их назад. Так, как всегда хотела. Но не позволяла себе. До этого момента. Сейчас — можно. Джим был в дурацком свитере и джинсах.  ​​Мягкая ткань мешала. Чужая, не его. Слишком домашняя для того, кем он был. Эвелин резко стянула с него свитер и кинула на пол. — Костюмы идут тебе больше, — бросила она, не скрывая усмешки. Он чуть склонил голову. Почти одобрительно. Почти насмешливо. Она цеплялась за него, как за воздух. Его тело было живым доказательством — он вернулся. И не просто так — к ней. Эвелин почти не думала, растворившись в эмоциях. Руки сами нашли ремень, пуговицу, молнию джинсов. Она опустилась на колени. Это было её желание. Целовала низ его живота. Проводила пальцами по прессу, иногда оставляя светлые полосы от ногтей. Её дыхание стало тише. Его — глубже. Она коснулась языком — чуть, дразняще. Затем начала двигаться. Жадно, не сдерживаясь. Джим контролировал дыхание — до поры. Потом резко схватил её за руку, поднял. Без злости. Без грубости. Просто — хватит. Подтолкнул её к креслу. Эвелин встала на колени, опёрлась о спинку. Ткань кресла приятно коснулась кожи. Он оказался позади — мгновенно. Одной рукой удерживал её за бедро, другой — скользил вверх по позвоночнику. Пальцы — медленные, тёплые, уверенные. Он проводил ими снова и снова. И каждый раз мурашки пробегали по линии его прикосновений. Он наклонился ближе. Целовал её шею, плечи. Касался дыханием у самого уха. — Ты моя, — выдохнул едва слышно. И вошёл в неё — размеренно, глубоко. Её пальцы вцепились в спинку кресла. Каждое его движение отзывалось внизу живота, между лопаток, в груди. Ощущение было не просто острым — оно было всепоглощающим. Она не сдерживалась. Не скрывала стонов, дрожи, рваного дыхания. Отдавала ему себя всю — без остатка. Джим наращивал темп. Двигался глубже, быстрее. Его рука скользнула вверх, сжала её грудь. Пальцы оттянули сосок, и она дёрнулась, не в силах сдержать очередной стон. Эвелин зажмурилась от наслаждения. Кожа горела. Тело становилось ватным. Чувство было таким сильным, таким плотным, что мир вокруг будто рассыпался. Когда его пальцы опустилась вниз, к самой чувствительной точке — всё в ней зазвенело. Эвелин издала громкий, рваный звук — и тогда он зажал ей рот ладонью, едва усмехнувшись. Она кончила в его руках. С мурашками по всему телу. С пульсом в ушах и на кончиках пальцев. Джим отстранился.  Горячие капли обожгли её спину и бёдра. Он провёл рукой по её волосам. Осторожно. Почти ласково. И ушёл.  Эвелин слышала, как включается вода. Минуту она просто сидела, выравнивая дыхание. Потом встала и прошла за ним. Зеркало запотело. Свет был рассеянный. Он стоял под струёй воды, лицом к стене, руки упирались в плитку. Голова опущена. Плечи напряжены. Эвелин бесшумно шагнула к нему, взяла губку. Налила на неё немного геля для душа. Провела по его спине — мягко, бережно. Он вздрогнул. Повернулся, схватил её за руку — сильно, до боли. Вода текла по их телам. В этом шуме — всё утонуло. Кроме его голоса. — Прекрати. Он смотрел ей в глаза. Близко. Опасно. В этом взгляде не было благодарности. Не было нежности. Только обозначенная граница. — Ты... боишься? — выдохнула она. Тихо. Но твёрдо. Пальцы Джима сжались сильнее. Так, что она почувствовала, как ноют кости. Губка выпала из её руки, беззвучно ударилась об пол. — Нет. У меня нет чувств к тебе, Эвелин. — Он говорил почти спокойно. — И не будет. Ты — интересная. Временами. Делаешь ходы, которые мне нравятся. Иногда даже впечатляющие. Джим замолчал на секунду. — Но ты не возбуждаешь меня. Он отпустил её руку. Резко. Почти бросил. — Меня возбуждает только игра. Она молчала. Несколько секунд. Потом подняла взгляд. Прямой, нечитаемый. — Ты врёшь. Или себе, или мне — выбери, кому. Он не шелохнулся. Но она заметила, как челюсть на секунду сжалась. — Знаешь, чем я отличаюсь от остальных? — Я не прошу чувств. Я выдержу твою правду. А вот ты — свою вряд ли. Достаточно. Пора убрать тебя с доски, Эвелин. Пора прекратить это. Все эти допущения. Мягкости. Человеческие грани, которые я позволил себе с тобой. Пора сломать тебя окончательно. Ты хотела правду? Получишь. Хотела знать, кто убил твою мать? Я покажу тебе. И пусть это раздавит тебя, уничтожит без остатка.  Джим вышел из душа и застыл в дверях. Эвелин не ушла. Она сидела на его диване. В его свитере. С телефоном в руках. Безмятежная. Спокойная. Как будто то, что случилось в душе, было не насилием — а просто беседой. Она листала ленту. Или статью.  Он подошёл к полке с книгами. Что-то достал. И кинул перед ней папку. Тонкую. Не маркированную. Без подписи. — Тебе что, нечем заняться? — бросил он, не глядя. Эвелин подняла взгляд.  — Новая цель? — спросила она. — Тебе решать. — пожал он плечами. Её пальцы замерли в паре сантиметров от папки. Томас. Тогда я тоже решала сама.  Эвелин не сразу прикоснулась. Потом — всё же осторожно, как будто папка могла быть заминирована, открыла. Сверху — фотография. Чёрно-белая. Бумага плотная, с лёгким глянцем. Мама. Молодая. Смотрит прямо в камеру. Улыбка сдержанная, но тёплая. Волосы заправлены за уши. Шея открыта. Эвелин провела по фото пальцем.  И захлопнула папку. Она не смотрела на Джима. На глазах застыли не упавшие слёзы.  — Ты узнал, кто её убил? — голос дрожал. От веса вопроса. И от значимости ответа. Она искала его двенадцать лет. Джим стоял у окна, не поворачиваясь. — Конечно. Для меня не существует секретности. Эвелин встала, быстро оделась и, захватив папку, покинула квартиру Джима. Улицы Южного Кенсингтона были почти безлюдны. Фонари отражались в лужах, как в разбитых зеркалах. Она поймала кэб через пару минут. Села на заднее сиденье, не называя адрес вслух — просто показала его на экране телефона. — Кенсал-Грин, — кивнул водитель. — Не близко. Она не ответила. Дорога заняла почти сорок минут. Они выехали на север, пересекли центр. Улицы становились старше. Тише. Мрачнее. Водитель бросил взгляд в зеркало. — Здесь? — Да. Остановите у ворот. Она расплатилась, вышла.  Кенсал-Грин был таким, каким она его помнила: высокие арки, статуи ангелов, поросшие мхом. Никаких людей. Только тишина, изредка нарушаемая завыванием ветра. Могила была ближе, чем казалось. Она дошла до неё быстро. Как будто сама дорога её вела. Оливия Девере. Надгробие аккуратное, покрытое влагой. Ни свежих цветов. Ни лампадок. Просто камень. Просто имя. Эвелин присела на корточки. Она не плакала. Не молилась. Положила папку рядом на мокрую плиту. — Я всегда хотела знать, кто тебя убил.  — И сейчас у меня есть ответ. Он здесь. — Она кивнула в сторону папки. — Но я боюсь. — Боюсь на него взглянуть. Влажный воздух щипал горло. Голос дрогнул, но она продолжила: — А ты знаешь? — Ты сама… знаешь, кто это был? Пальцы провели по краю папки. — Может, посмотрим вместе? — Ты знаешь, что я сделаю с тем, кто это сделал? Она чуть улыбнулась. Безрадостно. — А знаешь, что самое странное? — Мне сказал он. — Не полиция. Не отец. Не архив. Он. Папка осталась закрытой. Эвелин не спешила. — Может, он хотел сделать мне больно.  — Может, именно поэтому дал мне папку. — Чтобы добить. Сломать. Он любит такое. Она посмотрела на надпись на камне, будто ждала ответа. — Но, знаешь что? — Он стал… только порядочнее.  — Потому что он хотя бы не врёт. Никогда. Эвелин подняла ворот пальто. — Я останусь ещё ненадолго, ладно? — Просто… посижу.  И она осталась. На коленях. В ночи.  Рядом с мамой. Когда пальцы окончательно замёрзли, она всё же взяла папку. Перелистнула титульные листы. Страницы шуршали в тишине, будто боялись быть услышанными. Следующий лист — сухой, аналитический. Факты. Хронология. Она уже видела их. На следующей странице, на самом её верху, был написан заказчик.  Ричард Девере. Папка выскользнула из пальцев. Лист за листом разлетелись по сырой плитке. Она смотрела вперёд. На голые деревья. На мокрые ангельские крылья у соседней могилы. Не издавала ни звука. Ни всхлипа. Эвелин не наклонилась за бумагами. Не попыталась собрать. Просто стояла. Папа. Папа убил маму. Папа… Эта мысль не врезалась — она размылась, как чернила под дождём. Она собрала разлетевшиеся листы. Сама не заметила, как оказалась за воротами кладбища. Повернула налево — и пошла. Наказать убийцу — это справедливо. Я же всегда так делала. Но если убийца — мой отец? Несмотря ни на что он вырастил меня. Научил разговаривать. Ходить. Стрелять… Но любви во всём этом не было. Он заботился — как бездушная машина. Следил, чтобы всё функционировало. Чтобы я не болела. Не опозорилась. Чтобы соответствовала. Он не смотрел на меня, как на человека. Как на дочь. Эвелин остановилась у витрины ночного магазина. Смотрела не на продукты. На собственное отражение. Даже Джим… Психопат, игрок. Он взращивал во мне монстра — но делал это с удовольствием. С искренним азартом. Через час Эвелин вернулась домой. Домой к Джиму. На часах почти четыре часа ночи.  Аккуратно открыла дверь, разулась, повесила пальто.  В спальне было темно. Джим лежал на боку, спиной к ней. Но она видела по его дыханию, что он не спит. Эвелин разделась до белья. Прошла к кровати. Легла рядом. На спину. Не касаясь его. Просто рядом. Минуту молчала. Смотрела в потолок. А потом спокойно сказала: — Ты единственный, кто честен со мной. Никакой реакции. Ни малейшего движения. Но он слушал. Это было ощущаемо. Она также спокойно продолжила. — Я люблю тебя, Джим. Она не ждала ответа. Закрыла глаза. И осталась.