Полчаса.

Горячий воздух шумел, заглушая тишину квартиры. Бил в шею, в корни волос, касался ушей, кожи, висков. Она сушила волосы, рассеянно проводя пальцами по прядям, когда взгляд случайно зацепился за отражение. Правую скулу всё ещё чуть стягивало, свет слегка подчёркивал припухлость. Почему всегда правая сторона? То виском в стену приложат, то скулой в пол. Пальцы на секунду остановились. Хотелось провести ладонью по лицу — стереть воспоминание. Но она лишь вздохнула и продолжила сушить волосы. Привычное движение. Ритм. Внезапно это оказалось важнее, чем казалось. В какой-то момент она уловила странную мысль. Ей хотелось выйти. Пройтись. Без причины. Без плана. Просто… быть в городе. Мысль была настолько неожиданной, что она замерла с феном в руке. Ещё вчера любое движение казалось пыткой. А сейчас ей хотелось того, что делают обычные люди, когда чувствуют, что проваливаются. Эвелин досушила волосы, нанесла лёгкий макияж. Ей хотелось выглядеть нормальной: скрыть следы задержания, выровнять тон лица, подчеркнуть глаза и губы.  Облачилась в спортивный комплект, серо-бежевый, мягкий и обтягивающий, как вторая кожа. Сверху — тяжёлое пальто цвета кофе с молоком. Удлинённое, с широкими лацканами, почти мужское. Оно скрывало фигуру, но не прятало её. На ноги — белые кроссовки. В таких можно было уйти. Далеко. На улице был приятный весенний вечер. Без дождя. Ветер — лёгкий, почти ласковый. Воздух был пронизан сырой землёй, кофе из соседних кофеен и цветами, продаваемыми в уличных вазах. Наушники сели в уши сами собой. Музыка заполнила пространство — ритм совпал с шагами. Эвелин привычно сбилась с него — привычка снайпера. Возле Темзы было людно, но не тесно. Кто-то сидел на лавочках, кто-то шёл с детьми, кто-то держал бумажный стакан и разговаривал по телефону. Мимо мелькали уличные художники, музыканты, шаркающие туристы с рюкзаками. Она шла не торопясь. Лицо оставалось спокойным.  Ночь в камере вспоминалась фрагментами: холодная плитка, тугие наручники, капли в умывальнике, мешающие спать, голос Донован. Ничего из этого не казалось страшным. И это пугало больше всего. Эвелин ловила себя на том, что внутри царило безразличие. И, возможно, это и была настоящая травма. Даже не то, что с тобой делают — а то, во что ты превращаешься после. Первые аккорды остановили её на полшага. Она сняла один наушник, затем второй. Где-то впереди группа уличных музыкантов играла одну из понравившихся когда-то песен. Небрежно, не всегда попадая в ноты — но в этом было больше правды, чем в студийной записи. Она остановилась. Посмотрела. Пальцы одной девушки ритмично бегали по грифу. Парень рядом щурился от солнца, напевая слегка в нос: «Кто-то в моей голове Пожирает меня изнутри» Она не двинулась сразу. Строчка прорезала безразличие внутри. Ты вытащил меня, Джим. «Не хочу проводить ночь в одиночестве О, больше нет» Ты не бросил. Ты нашёл адвоката. Подключил связи. «Солнце такое холодное, Какого еще никогда не было»  Сделал невозможное, как будто между прочим. «Но тепло твоей руки Что ж, это жар» Она достала телефон. В голове не крутилось ни одной достойной фразы. Ну и что я ему напишу?  «Пройдёмся?» «Присоединишься ко мне?» «Не хочешь прогуляться вдоль Темзы?» Эвелин долго гипнотизировала переписку. Глупо. Всё звучало глупо. Экран погас. Она опустила телефон в карман — как будто желая избавиться от самой идеи. Может, он сейчас занят. А может сидит в своей квартире. Может, пьёт кофе. Может, тоже думает. Обо мне? Лондонский глаз показался вдали. Огромное, немного странное сооружение, которое всегда вызывало у неё ощущение замедленного времени. Сейчас оно показалось почти необходимым. Хочется взглянуть на город сверху. Без бегства. Без спешки. Просто… на мгновение остановиться. В одиночестве. Или… нет? Шаг за шагом — она направилась к колесу. И с каждым шагом мысли о Джиме становились громче. Навязчивее.  Люди за стеклом кафе пили вино. Эвелин задержала взгляд. Ничего особенного — просто весенний Лондон, просто чьи-то диалоги, до которых не добраться сквозь стекло. Но в этом — что-то было. Она поймала себя на дурацкой мысли: выпить. Не для забвения — для разрядки. Для того, чтобы всё не чувствовалось таким… прежним. На губах появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. Нет, она не станет сидеть за столиком с бокалом красного. Это было бы фальшиво.  Эвелин свернула в ближайший магазин. Полки были заставлены по весеннему, с розовыми этикетками и цитрусовыми нотами, но она выбрала нечто резкое. Виски. У кассы она остановилась. Вытащила телефон. Несколько секунд — ничего. Затем набрала: «Хочешь поиграть на высоте в 135 метров?» Сообщение ушло. Простое. Почти лёгкое. Если не знать, сколько всего в нём спрятано. Эвелин расплатилась. Бумажный пакет с бутылкой оказался чуть влажным от конденсата. Она обхватила его крепче и вышла обратно в уличный свет. Солнце скользило по крышам. Было уже поздно, но ещё не темно. Свет — ровный, мягкий, золотистый, тот, который делает город красивым даже без фильтров. Колесо было уже близко.  У входа толпились туристы. Кто-то делал фотографии, кто-то пытался понять, как пройти в очередь. Эвелин чуть замедлила шаг. Посмотрела вверх. Снизу Лондонский глаз казался чем-то инородным. Не архитектурным, а почти биологическим. Как если бы город сам породил его — нервный узел, медленно вращающийся в ожидании. Её взгляд зацепился за одну из кабин — она поднималась, почти касаясь лучей солнца.  Невозможно спрятаться. Невозможно сбежать. Только смотреть. И ждать. Телефон завибрировал в кармане. Эвелин достала его, нащупывая вслепую, словно ответ мог обжечь. «Кабинка без выхода. Прекрасно. Ты начинаешь понимать суть контроля.» Она почти не улыбнулась. Только выдохнула — коротко, едва слышно. Он понял.  Эвелин направилась к кассе, где продавались билеты наверх. Прошла к окну с табличкой «Бронирование приватных кабинок». — Отдельную кабинку, пожалуйста.  — Это будет дороже, — предупредили её. — Неважно. Она достала карту. Сумма могла бы испугать кого-то другого — но не её. Слишком многое уже стоило дороже. Ей сказали, что ждать придётся около получаса. Она кивнула. И вышла. На набережной становилось прохладнее. Солнце опускалось. Всё вокруг дышало — не суетой, не движением, а ожиданием. Эвелин стояла у самого края. Руки в карманах пальто. Бутылка виски оттягивала ткань внутреннего кармана пальто. Ветер тронул волосы, она не сдвинулась. Он ведь может и не прийти. Прошло почти двадцать минут. Но она продолжала ждать. Не оглядывалась. Просто слушала город, шум воды, голоса позади. И только когда подошёл человек — тихо, без предупреждения, как всегда, — она чуть склонила голову. Узнала шаги. — Ты всё же пришёл, — сказала она. Он остановился рядом. Несколько секунд просто смотрел — словно оценивал. — К чему такая жестокость? — негромко произнёс, чуть склонившись. Кончиком пальца провёл по её правой скуле, вдоль припухлости.  Эвелин вскинула брови. Усмехнулась. — И это говорит человек, который бил связанную меня ледяным потоком воды? — Не порть момент. Я проявляю участие. — Джим улыбнулся.  Эвелин закатила глаза. — Твоё участие всегда как-то странно рифмуется с насилием. Она не стала дожидаться реакции.  — Пойдём. Пока наш аттракцион не улетел без нас. Они двинулись в сторону колеса. Шаги по мостовой звучали глухо, как будто город немного притих, слушая. — Однажды я помогал клиенту спланировать убийство в одной из таких кабинок. — сказал Джим как бы невзначай. Эвелин скосила на него взгляд: — Вот видишь. Снова твоё участие привело к насилию. — Эвелин, ты убила больше людей, чем я лично. Но, конечно, мораль — на твоей стороне. Она первой ступила внутрь, не оборачиваясь. — Так ты убивал лично? — сказала, обернувшись. — Я думала, ты не любишь пачкать руки. Двери кабины мягко закрылись. Воздух снаружи отсекло, как в вакууме. Внутри остались только они. Ни выхода. Ни свидетелей. Он не рассмеялся. Не усмехнулся. Выражение его лица было удивительно серьёзным. Джим медленно сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Эвелин осталась стоять. Не отступила. Она доверяла ему. Верила, что он не причинит ей вреда. Джим поднял руку. Она не двинулась — только чуть напряглась. Его пальцы скользнули к лацкану пальто. Он небрежно расстегнул его. И достал бутылку виски из внутреннего кармана. Покрутил в руке. — Надеюсь, ты не предложишь пить из горла, — сказал он. — Хотя, судя по антуражу, это было бы логично. — Не жалуйся, — бросила она. — Ты сам пришёл. Джим усмехнулся. Почти одобрительно. Кабина начала подниматься — и город, растянутый внизу, стал удаляться. Всё было в движении. Кроме них. Эвелин села на скамью в центре. Ткань пальто немного натянулась. — Сыграем в «Я никогда не…»? — предложила она, глядя на Джима. Тот приподнял бровь. — Давно не слышал этой школьной классики. Он прислонился спиной к стеклу, скрестил руки. — Хотя, как способ выудить информацию — неплохой. Уголки губ чуть дрогнули. — Правда только если собеседник честен. — Я никогда не причиняла людям боль нарочно, — сказала она спокойно, глядя на него. Джим чуть склонил голову, словно оценивал формулировку. Без колебаний отвинтил крышку и сделал глоток. Эвелин не шелохнулась. — Ты не пьёшь? — уточнил он, приподняв бровь. — Нет, — спокойно ответила она. Джим усмехнулся. — Я думал, ты будешь честной. Эвелин удивлённо моргнула. Её лицо оставалось спокойным, но в голосе — непонимание: — Я не считаю... — Конечно, — мягко перебил её Джим. — Ты же вершишь правосудие. Удобная позиция. Она не ответила. Внутри вспыхнуло раздражение. Но снаружи — только молчание. — Я никогда не терял контроль из-за кого-то. В кабине стало чуть тише — даже несмотря на равномерный гул за стеклом. Он протянул ей бутылку — открыто, чуть насмешливо, ожидая. Эвелин взяла её. Сделала глоток. Горло обожгло — но она не подала виду. Только поставила бутылку на скамейку и произнесла: — Ты тоже должен пить, Джим. — Разве? — Ты не ушёл, когда стоило бы, — тихо сказала Эвелин. — Помог. Хотя не обязан. — Стратегия. Не слабость. — Удобная позиция. — Скопировала его ответ Эвелин. Она отвела взгляд. Посмотрела в окно. Кабинка медленно поднималась. Лондон расстилался внизу — мягкий, расплывчатый, будто нарисованный. Река тянулась к самому горизонту, огни плавно загорались на улицах, отражались в реке.  — Я никогда не хотела умереть. Джим не ответил сразу. Посмотрел на неё — внимательно. Она встретила его взгляд. И не отвела. Несколько секунд — напряжённое, колкое молчание.  Он взял бутылку. Сделал глоток — короткий. Она — вслед за ним. Без комментариев. Без объяснений. Они оба знали, о чём этот глоток. И ни один не сказал этого вслух. — Я никогда не путал зависимость с любовью, — произнёс он. Тишина в кабине будто стала гуще. Даже шум механизма, ритмично щёлкающий где-то сверху, казался теперь далёким. Осталось только это: его голос, её дыхание и стеклянные стены. Эвелин медленно перевела на него взгляд. На несколько секунд. Просто смотрела. Веки едва заметно дрогнули. В глазах мелькнула боль, пусть она и не шелохнулась. Затем сделала глоток — резкий, будто через силу. Джим смотрел на неё внимательно. Его взгляд не был злым. Не был насмешливым. Скорее — изучающим.  Кабинка замерла на высоте. Невидимо для них, механизм сделал короткую паузу — ровно ту, что позволяет пассажирам взглянуть на город с самого верха.  Эвелин чуть откинулась назад. Закрыла глаза на пару секунд. Её голос прозвучал тише, чем прежде — не потому, что ослаб, а потому что был слишком личным, слишком острым: — Я никогда ни для кого не делала так же много, как сейчас. Джим не ответил сразу, только усмехнулся. Затем медленно подошёл к скамье, опустился рядом. Взял бутылку из её рук. ​​Пальцы на горлышке сжались чуть сильнее. Джим поднёс её к губам, но не пил. Просто посмотрел сквозь стекло, на Лондон, на огни, на собственное отражение — расплывчатое, искажённое.  И всё же сделал глоток. Долгий.  Она не пошевелилась. Даже не выдохнула — как будто боялась спугнуть этот момент. — Хватит, — произнёс он негромко. — Играть в честность — не моё любимое занятие. Джим встал, оставив бутылку на скамейке. Подошёл к противоположной стене кабинки. Опёрся ладонью о стекло, глядя вниз. Казался спокойным. Но в его тишине было что-то сдержанное, острое. Он чувствовал, что шагнул дальше, чем хотел.  Эвелин не двинулась с места. Только смотрела на него. Он стоял у стекла, спиной к ней, но она видела всё: напряжённые плечи, чуть склонённую голову, руку, упёртую в прозрачную стенку — как будто только она сейчас не давала ему упасть. Ты признал, что что-то чувствуешь.  Ты ведь не был обязан. Никто тебя не тянул. Ты мог отшутиться, отмахнуться, уйти.  Это ведь больше, чем признание. Это — шаг туда, где тебе некомфортно. Где ты теряешь контроль. И если я скажу тебе это сейчас — ты снова увернёшься. Придумаешь новую отговорку. Но я молчу. Ты и так знаешь, что я поняла. Она медленно поднялась со скамьи. Не приближалась, не пыталась коснуться. Просто стояла и смотрела. Как на явление, которое не повторяется дважды. Вот он — Джим Мориарти. И он не врал. Не играл. Он просто был. И восхищал. Сильнее, чем когда-либо. — Кстати… — произнёс он лениво, но в голосе уже прорезалась сталь. — Ты ведь тоже должна была выпить. Он развернулся. На лице снова была та самая полуулыбка — хищная, колкая. Как у человека, который только что вспомнил, что у него нож за спиной. — Или ты хочешь убедить меня, что делала больше для кого-то ещё? Эвелин улыбнулась, взяла бутылку, опустилась обратно на скамейку и сделала большой глоток. Затем ещё один. Через пару минут Джим подошёл с другой стороны. Сел. Не рядом — спиной к спине. Осторожно, точно выверяя расстояние. Их плечи почти не касались, но тепло чувствовалось. Город за стеклом медленно скользил вниз. Становился ближе. Привычнее. Как и они.  — Ты когда-нибудь ходила на работу? — произнёс Джим почти лениво, будто рассуждая вслух. — Ну, в смысле — девять утра, кофе из автомата, коллеги, обеденный перерыв. Эвелин сдержала смешок. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Он сделал глоток.  — Нет, — сказала она. — И, думаю, ты это и так знал. Он улыбнулся на секунду. Но она этого не видела. Потом продолжил с той же ленивой интонацией: — А журналистика? Как тебе идея? — Как профессия? — Она чуть повернула голову, но не обернулась. — Или ты собираешься устроить меня в газету? — Я собираюсь устроить тебя в игру, Эвелин. Против Шерлока. — В голосе снова появилась эта особенная нота — стальная серьёзность. — Но роль требует подготовки.  Она медленно выдохнула. — Ты хочешь, чтобы я прикинулась журналисткой? — Не прикинулась. Стала. Настолько, насколько нужно. Вплоть до диплома и биографии. Тебе придётся стать кем-то другим. Он подался чуть назад. Спина коснулась её спины. Почти мимолётно. Но ощутимо. — Справишься? Эвелин сделала ещё один глоток. Чуть откинулась назад и положила голову на его плечо.  — Сначала мне нужно справиться с личным. ​​— сказала она почти шёпотом. Голос прозвучал ближе, чем прежде: — Ты его застрелишь? Эвелин не сразу ответила. Смотрела на город, на огни, на отражение собственных глаз. — Сначала… — она сделала глубокий вдох. — Сначала я действительно хотела. Как и всех. Как всегда.  Джим молчал, ждал продолжения. — Но он — не все, — добавила она.  Её голос не дрожал. И это было страшнее. — И что ты будешь делать? — спросил он. Она чуть повернулась к нему. Всё ещё касаясь его плеча своей головой. — Мне понадобится твоя помощь, Джим.  Он усмехнулся. Беззлобно. Но с тем самым хищным оттенком. — Как ты вообще убивала без меня? Эвелин закрыла глаза. — Как умела. А сейчас мне нужно убийство в твоём стиле. Они вышли из своей получасовой ловушки. Гул вечернего Лондона вновь заполнил пространство. Больше никакой тишины, никакой уединённости. На улице окончательно стемнело. Свет фонарей отражался в лужах, прохожие казались приглушёнными тенями. Джим шёл чуть впереди, Эвелин — на полшага сзади, будто всё ещё не хотела отпускать это странное затишье между ними. — Ты поедешь домой? — негромко спросила она. Он на секунду задержался, но не обернулся. — Нет. У меня дела. Только не отталкивай меня снова, Джим. Если ты ударишь — я упаду.  — Может, тебе нужен снайпер для подстраховки? — тихо, почти шутливо спросила она.  Он наконец повернулся. Окинул её быстрым взглядом — всё понял. — От снайпера, который пил виски, толку всё равно нет, — бросил с тем самым прищуром, как будто снова держал её на мушке.  Эвелин ничего не ответила. Несколько секунд тишины тянулись вечность. Наконец Джим добавил: — Если хочешь — можешь поехать ко мне. Он не ждал ответа. Просто развернулся и пошёл прочь, оставляя выбор ей. Или это снова был выбор без выбора? Единственная открытая дверь.