Так было нужно.

— Ты совсем пропала, — голос Эрика был глуховатый, как будто он говорил не в трубку, а в подушку. — Я уже не знаю, мне волноваться или оставить тебя в покое. — Всё нормально, — сказала она. — Ты так говоришь уже два месяца. А за это время ни одной встречи, ни одного нормального разговора. Ты вообще с кем-то, кроме него, говоришь? — А нужно? — Понятно.  Он выдохнул.  — Ты помешалась на Джулиане, Эв. И это… стрёмно.  Её пальцы машинально крутили пистолет.  — Ничего я на нём не помешалась. — Ты теперь сидишь в каком-то логове, не появляешься, на сообщения не отвечаешь. У мамы был бы сердечный приступ, если бы она видела, что ты творишь. Пистолет практически выпал из рук. Она сжала его крепче, как будто это был не металл, а воздух — что-то, без чего невозможно жить. — Её давно нет. — А я есть. Пока ты не решила, что и меня надо вычеркнуть. Она молчала. Эрик не выдержал первым: — Просто… если тебе что-то нужно — позвони. Даже если ты вляпалась по уши. Ладно? — Ладно. — Береги себя. — И ты себя. Он повесил первым. На экране мигнуло уведомление о дате слушания. Эвелин опустила руку, сжимающую телефон, и с усталостью бросила его на диван. Рука всё ещё держала пистолет. Она провела большим пальцем по корпусу — машинально. Затем перезарядила его. Ни к чему. Просто — чтобы не злиться. Взгляд сам собой скользнул в сторону — Джим сидел в своём кресле с ноутбуком, как всегда. Спокойный. Поглощённый чем-то. И всё равно — опасный. Даже в этой тишине. Она подняла руку. Медленно. Уверенно. Навела пистолет ему в лоб. Он перевёл взгляд с ноутбука. — Думаешь, это поможет справиться с помешательством? — спросил он. Спокойно. Почти лениво. Она чуть прищурилась. — Это не помешательство. Это единственное настоящее чувство, которое у меня было. И если оно исчезнет — тогда смысла нет. Он кивнул, будто отметил что-то в уме. Закрыл ноутбук. Отложил на журнальный столик. Встал. — Если тебе скучно, — сказал он, — можешь поехать пострелять. Мишени, неподвижное лежание в грязи. Всё как ты любишь. Он подошёл ближе, небрежно, даже не глядя на дуло. — Стреляй уже. Или займись чем-то. Она медленно отвела оружие в сторону. — Я не хочу на мишени. — Тогда выбери кого-нибудь. У тебя весь Лондон в запасе. Пистолет опустился, но она всё ещё держала его. — Как продвигается с документами? — спросила спокойно. — Теми, о которых я просила. Он чуть приподнял бровь, как будто ей удалось его удивить. — Почти готово. Оставил только факты. Без заказчика, без имён. Как ты просила. — Спасибо. Джим кивнул, чуть задумчиво. — Удивительно. Ты убьёшь его — и одновременно спасёшь его образ. — Я просто не хочу, чтобы брат запомнил отца чудовищем. Он подошёл ближе, не спрашивая, забрал пистолет у неё из рук и вернулся к ноутбуку. Щёлкнул пару клавиш, будто ничего не произошло. Эвелин отошла к окну. ​​Взгляд ни за что не цеплялся — только отражение стекла и тусклое небо. Она смотрела в никуда, вновь погружаясь в мысли. Отец не сдастся. Никогда. Не испугается, не извинится. Всё, что я получу — это сухие формулировки. «Так было нужно». «Ты не поймёшь». Может, даже «тебя бы это погубило». Как будто убить мать — это меньшее зло. Она знала, как начнёт этот разговор. И что разговор не должен закончиться словами. В комнате становилось темнее. Солнце опускалось за крыши, оставляя в окне только расплывшееся отражение. Где-то позади щёлкнул выключатель. Она развернулась и направилась в спальню. Одежда уже лежала на кровати — привычная, подготовленная заранее. Чёрные леггинсы. Тёмно-серая толстовка. Пальто. Ботинки с прорезиненной подошвой для бесшумного передвижения. И чёрная кепка Джима, предназначенная скрыть лицо.  С каждой надетой вещью дыхание становилось глубже. Движения — проще. Сомнений — меньше. Она вернулась в гостиную с ощущением, будто все эмоции остались внутри, под одеждой. Прижатые. Контролируемые. Джим не оторвал взгляда от телефона, но, конечно, видел. — Может забронировать столик в ресторане на вечер? — спокойно спросил он. Она остановилась. — Что? — Чтобы отметить. Такое событие. Она смотрела на него, как на трещину в реальности. Отметить. Как день рождения. Или повышение. Почему бы и смерть не отметить — особенно если она разыграна на твой вкус. — Ты психопат. Он поднял глаза и спокойно ответил: — Как и ты. Эвелин не ответила. Вышла на улицу и поймала кэб. Улицы Лондона плыли за стеклом.  Может, лучше просто застрелить его. Один выстрел — и всё. А не эта пытка. И для него. И для меня. Белгравия приближалась — с её вычищенными фасадами, идеально подстриженными газонами, ощущением стерильной неприкасаемости. Но я хочу знать. Хочу, чтобы он сказал это сам. Чтобы слова разрезали горло, а не пуля. Эвелин сидела расслабленно. Контролировала дыхание. Но мысли были как рой. А если я сорвусь и убью его при первой же фразе? Машина свернула на знакомую улицу. Особняк отца возвышался за строгим чугунным забором. Дом был большим, даже по меркам района. В нём не было ничего показного — и в этом-то и читалась демонстрация статуса: мы можем позволить себе сдержанность. Большая территория. Каменные дорожки без единой трещины. Фонари во дворе. Автоматические жалюзи на окнах. Вечнозелёные растения, выстриженные по шаблону. Здесь Эвелин училась стрелять — не на полигоне, а в дальнем конце сада. Отец объяснял, как дышать. Как прицеливаться. Как подавлять эмоции. Дом не менялся. Всё тот же. Роскошный — но неуютный. Машина замедлилась и остановилась у главного входа. Эвелин вышла. Шагнула на камень дорожки, как когда-то — в подростковом возрасте, когда возвращалась с уроков. Что, если он убедит меня? Что, если всё окажется логичным? Или скажет, что сделал это ради меня и Эрика… что тогда?  Она знала, что дом пуст. Отец возвращался с работы позже.  Ключ всё ещё подходил к замку. Сигнализация отключилась после короткого сигнала — код не изменился. Всё было под контролем. Всегда. Она прошла по холлу, даже не включая свет — здесь всё хранилось в мышечной памяти. Подъём на второй этаж. Кабинет отца — третья дверь слева. Руки были в перчатках, чтобы не оставлять следов, но она знала, что ручка была холодная. Замка нет. Он всегда был уверен, что здесь никто не осмелится копаться. Внутри ничего не изменилось: массивный письменный стол, кожаное кресло, кресла для гостей, высокие стеллажи с книгами, за которыми скрывались личные дела клиентов. Она подошла к столу, открыла нижний ящик. Пистолет был на месте.  Эвелин взяла его. Быстро разрядила. Магазин положила в карман, сам пистолет — в другой. Она разложила подготовленные Джимом листы на столе. Этого достаточно, чтобы начать сомневаться. Достаточно, чтобы не спать. Достаточно, чтобы выстрелить в себя. И села в кресло отца, так, чтобы видеть вход. Чтобы видеть его лицо — когда он откроет дверь.  Тишина казалась ощутимой, плотной, как в звукозаписывающей студии. Ни одного скрипа. Ни вздоха. Только время. 17 минут.  Столько прошло с момента, как она разложила бумаги. Эвелин не смотрела на часы. Просто знала. Где-то внизу послышался глухой звук тормозов. Затем — тишина. Несколько долгих секунд. Щелчок ключа во входной двери. Два оборота. Хлопок двери. Она не шевельнулась. Снизу донёсся щелчок сигнализации. Одиннадцать секунд — и шаги. Она считала их. Не для того, чтобы успокоиться — чтобы не сорваться. На девятом шаге он поднялся на первую ступень. Шёл по лестнице уверенно, не торопясь. Как всегда. Он не ожидал. Сейчас он увидит дверь. Она приоткрыта. А он всегда закрывал её. Всегда. Шаги затихли. Он остановился. Увидел. Последние движения были быстрее. Она сжала подлокотники, но не двинулась. Дверь распахнулась. — Здравствуй, папа. — спокойно произнесла Эвелин. Он остановился в проёме. Несколько секунд молчал, как будто прикидывал вероятность, что это сон. Или ошибка. Потом шагнул внутрь. — Эвелин? Что ты здесь делаешь?  Голос был ниже, чем обычно. Он нервничал — старался не показывать, но это слышалось.  — Сижу в твоём кресле. Жду тебя. Он продолжал смотреть на неё, но всё ещё не понимал, что это за разговор. Эвелин чуть наклонила голову, почти ласково спросила: — Ты помнишь, как учил меня стрелять? Он замер. Пару раз моргнул. — Почему ты спрашиваешь? — Просто ответь. — коротко бросила она. В голосе дрогнуло раздражение.  — Помню. Ты всегда была… недостаточно хороша. Она усмехнулась. — А сейчас ты мог бы мной гордиться. Он промолчал. Не потому что не хотел — потому что не понял. Пока не понял. — Я убила двадцать одного человека, — спокойно добавила она. — Чисто. Технично. Некоторых — со сложных точек. С воды. С большой дистанции. Без второго выстрела. Он не сдвинулся. Но подбородок стал чуть жёстче. Руки — чуть напряжённее. Она смотрела прямо. Мягко. Почти спокойно. — А ты? Скольких убил ты? Он вскинул бровь, сжал челюсть. — Что? — Или ты убил только маму? Он не ответил. Снова просто смотрел. Несколько долгих секунд. Впервые — не знал, что сказать. Или не решался. Эвелин откинулась на спинку кресла, словно устав. Затем спокойно поднялась. — Садись. Это твоё место в конце концов. Он медленно подошёл, осторожно опустился в кресло. Увидел документы. Пальцы едва заметно напряглись. Отец взял один лист. Второй. Вчитался. И в этот момент тишину разрезал её голос: — Пистолета в ящике нет. Он замер. Не поднял взгляд — но рука чуть дрогнула. Он действительно собирался схватить оружие. Инстинктивно. Как всегда. — Как давно ты знаешь? Эвелин опустилась в одно из кресел для гостей — напротив отца. Села так, как сел бы Джим: свободно, откинувшись на спинку.  — Сегодня я спрашиваю. Закинула ногу на ногу. — Зачем ты это сделал? Он не ответил. Моргнул. Положил бумаги на стол. Откинулся в кресле. Смотрел в сторону. Как будто думал, с какой стороны заходить. Затем резко потянулся к нижнему ящику. Дёрнул — и… пусто. Голос Эвелин был всё таким же спокойный. Почти вежливым: — Я же сказала, что его там нет. Он застыл, всё ещё с рукой в ящике. — Думаешь, ты всё знаешь? — бросил он. — Думаешь, всё так просто? — Мне не нужно знать всё. Достаточно одного. — Это не то, что ты… — Нет, папа. Это ровно то, что я думаю. Он откинулся в кресле. Прикрыл глаза и слегка надавил на них пальцами, будто снимал напряжение. Когда заговорил, голос был ровный. Почти усталый. — Она знала. Про мои махинации с государственными контрактами. Догадалась давно, но молчала. А потом… потом решила, что должна «что-то сделать». Сначала — разговоры. Потом — документы. Я видел, как она собирает. Как записывает. Она плохо скрывала. И верила, что всё это правильно. Он перевёл взгляд на Эвелин. Не жёстко. Не умоляюще. И продолжил: — А я не мог позволить. Ты не понимаешь. Это не про вину. Не про мораль. Это — про последствия. Если бы она пошла в полицию — завели бы дело. Потом пресса. Проверка связей. Мы бы все пошли ко дну. Я, партнёры, консультанты, ты. Нас бы сожрали. Он медленно откинулся в кресле. — Она просто верила, что так правильно. А я… я верил, что защищаю семью. Порядок. Тебя. Я просчитывал всё. Риски, последствия. Решил, что так — лучше. Что это… Он на секунду запнулся. — Что это минимальный урон. Эвелин молчала. Он смотрел на неё — не со страхом. С ожиданием. — Это не преступление, Эв. Это — решение.  — Я дождался, пока родится Эрик. Несмотря на риски. Она замерла. Не потому что испугалась — потому что часть её… поняла. Поняла, как можно дойти до такого решения. Как можно взвешивать жизнь и смерть. Как можно убедить себя, что всё во благо.  Это понимание оказалось хуже, чем ненависть. Хуже, чем шок. Потому что было похоже на неё. Они с отцом были похожи. А потом она вспомнила — его руку в ящике. Резкий, точный жест.  Ты бы выстрелил в меня, если бы мог.  И не стал бы ничего мне объяснять. Она выпрямилась. Всё в теле снова стало точным, цельным. — Спасибо, — сказала она. — Теперь я знаю, что смерть — это слишком просто. ​​Он уже не звучал уверенно. Речь сбивалась. Интонации рушились. — Я не монстр, Эв. Я… Я всё делал ради вас. Ради вас с Эриком. Её взгляд не дрогнул. — Ты делал это ради себя. — И ты бы выстрелил в меня. Если бы я мешала. Он молчал. Эвелин подошла к отцу, встала позади. Достала пистолет из кармана. Вставила патрон.  — Ты всегда говорил, что человек должен нести ответственность. — голос был ровный. — Что у каждого есть выбор. Что кто-то должен делать трудные вещи. Она вложила оружие в его правую руку. Сжала пальцы отца своими — крепко. Он не сопротивлялся. Даже не вздрогнул. — У тебя есть два выхода. Она склонилась ближе к уху. — Первый — застрелить меня. Но я оставила следы. В случае моей смерти всё станет публичным, как и хотела мама. Она едва усмехнулась. — Второй — закончить это самостоятельно. Быстро. Достойно. Без расследований. Без огласки. Ради Эрика, если хочешь. И сделала шаг назад. Он не смотрел на неё. Глаза были прикрыты. Лоб напряжён. Он держал оружие, но не подносил к голове. — Ответь мне только на одно, — хрипло сказал он. — Почему ты такая? Эвелин обошла стол, встретилась взглядом с отцом.  — Потому что ты сам сделал меня такой. — Потому что ты не дал мне любви. — Потому что ты убил ту, которая могла её дать. — Потому что ты считал чувства слабостью. — Потому что ты растил не дочь — инструмент. Она произносила это ровно, почти бесцветно. Но в глазах — что-то дрогнуло. Ричард увидел это. Нечто, от чего невозможно было отвести взгляд. Не обида. Не злость. Горечь. Глухая. Слишком взрослая, чтобы плакать — и всё равно на грани. На секунду — только на одну — в ней снова была дочь. Та, которую он знал, но никогда не слушал. Он закрыл глаза. Слеза скользнула по щеке. Одна. Беззвучная. — Мне жаль, — прошептал он. И выстрелил. Комната словно съёжилась. Пистолет выпал из руки, глухо ударившись о пол. Голова отца откинулась назад. Плечи — опустились. Тело обмякло в кресле, будто из него выпустили воздух. Кровь хлынула, заливая висок, щёку, воротник рубашки. Одна струя стекала по подбородку, капала с него на пол. Рядом с креслом медленно расползалось пятно. Эвелин не двинулась. Как будто снова оказалась в той самой кабинке Лондонского глаза, отделяющей её от реального мира.  Он ушёл достойно. А я осталась. С его кровью на полу — и с выбором, который сделала. Она не закрыла отцу глаза. Ничего не тронула. Её здесь не было. Он сделал это сам, в одиночестве. Не выдержав правду из подкинутых документов. Эвелин развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась бесшумно. Она не помнила, как поймала кэб. Наверное, шла пешком минут десять — или двадцать. Не имело значения. На перекрёстке подняла руку — машинально. Водителю назвала адрес, которого давно не произносила вслух. Старое здание у Темзы не выше пяти этажей. Заброшенное, выжженное временем. С крыши, покрытой ржавым гравием, когда-то хорошо было видно мост. И фигуру на балконе. Она стреляла отсюда. Воздух был влажный, пах плесенью. Где-то внизу шумела река. Прохожих не было слышно. Эвелин села у самого края. Ветер бил в лицо — резкий не по-весеннему ледяной. Только кепка Джима прикрывала глаза, не давая им слезиться. Небо над ней было чёрным. Без единой звезды. Она достала телефон. Открыла контакты. Провела пальцем по списку. Остановилась на имени брата. Всего на пару секунд. Не потому что собиралась звонить. А потому что представила, как он узнает. Представила, как скажет: «Он был неидеален, но он был нашим отцом». Представила, как боль сомкнёт ему горло. Она пролистала дальше. Джим. Она нажала вызов. Один гудок. Второй. Третий. Он не ответил. Эвелин смотрела в экран, пока тот не погас сам. Он не обязан отвечать. Он не обещал этого. Он не приходил, чтобы поддержать. Она положила телефон рядом. Вернула взгляд в небо. Оно по-прежнему было пустым.