По привычке.

Посидев несколько часов на крыше Эвелин вернулась к Джиму. Квартира встретила её пустотой. Его не было. Он не оставил записки, не перезвонил, не прислал сообщения. Не появился и ночью. Эвелин не искала его. Не писала. Приняла душ и легла спать — больше ничего не хотелось. Утром она позвонила хозяйке квартиры, которую сняла после проникновения в её жилище. Голос женщины был усталым, расстроенным — не из-за денег, из-за доверия. — Я так надеялась, что вы задержитесь у нас подольше, — сказала она.  Эвелин постаралась быть мягкой. — Вы были очень добры ко мне. Просто мы с моим парнем решили съехаться. — В таком случае я рада за вас. — Спасибо. После звонка она позавтракала и начала готовиться к слушанию по её делу.  Перечитала сообщения от адвоката. Рассмотрение должно быть техническим — но расслабляться было нельзя. Просмотрела протоколы допросов. Сверила формулировки. Уточнила, что будет подано.  Она долго стояла перед зеркалом и расчёсывала волосы, проваливаясь в мысли.  Я просто снова скажу, что не понимаю, как это могло произойти. Что у меня не было причин. И что я сотрудничала. Затем нанесла лёгкий макияж и принялась выбирать одежду. Никакого чёрного. Светлая рубашка, прямые брюки. Образ человека, который просто оказался не в том месте. Не жертва. Но и не угроза. Собираясь выходить, она на секунду замерла у двери. Куда он опять исчез? Эвелин надела пальто, взяла сумку. Открыла дверь. И вышла — в утро, где её снова будут судить. Здание суда встретило её ровным серым фасадом и запахом сырости в коридоре. Внутри было прохладно. Раннее утро — время для усталых сотрудников и тяжёлого воздуха. Эвелин прошла через рамку. Охранник не сказал ни слова. Адвокат ждал у стены, рядом с дверью в зал заседаний. — Мисс Девере, — кивнул он. — Здравствуйте. — Вас вызовут в ближайшие минуты. Всё формально. Не отвечайте лишнего. Если зададут вопрос — будьте спокойны, не оспаривайте. Хорошо? Эвелин кивнула. Они ждали молча. По коридору проходили люди — медленно, с бумагами, с кофе, с сонными глазами. Раздался щелчок замка. Из зала вышел секретарь. — Девере. Адвокат жестом пригласил Эвелин внутрь. Зал был маленький. Стены выкрашены в тёплый оттенок, чтобы не пугать. Но всё равно пугали. Судья — женщина лет пятидесяти, спокойное лицо. Слева сидел прокурор, мужчина средних лет в очках. В руках держал какие-то бумаги с жёлтыми закладками. Судья нарушила молчание: — Слушание по делу Девере Эвелин. Стороны готовы? — Да, ваша честь, — сказали одновременно прокурор и адвокат. — Начинайте. Прокурор встал. Не посмотрел ни на кого. Только читал: — Девере была задержана в связи с делом об убийстве Томаса Бэйли. На момент задержания находилась в состоянии эмоционального напряжения, не оказала сопротивления. На текущем этапе материалы дела не содержат прямых доказательств её вины. Баллистическая экспертиза требует пересмотра. Мотив отсутствует. Прокуратура не настаивает на продлении меры пресечения. Возможен отзыв обвинения в случае подтверждения несоответствий в материалах. Он сел. Без лишних движений. Судья перевела взгляд на адвоката. — Господин Кэмпбелл ? — Мы согласны, ваша честь. В ходе повторной экспертизы будет установлено отсутствие следов на оружии, отсутствие мотива и физической возможности обвиняемой произвести выстрел. Прошу прекратить дело на основании отсутствия состава преступления. Судья на секунду задержала взгляд на Эвелин. — Мисс Девере, желаете ли вы что-либо добавить? Разве что, что вы освобождаете серийного убийцу. Она посмотрела прямо, еле сдерживая ухмылку. — Нет, ваша честь. — Понимаете ли вы, что слушание может быть отложено до получения дополнительной экспертизы? — Понимаю. Судья чуть кивнула. — Объявляется перерыв пять минут. Затем будет вынесено решение. Глухой стук молотка. Судья поднялась и ушла в соседную комнату. Прокурор поднял взгляд, но не задержал его на Эвелин. В зале повисла тишина.   Эвелин достала телефон. Она всё ещё ждала сообщение от Джима. Или звонок.  Но вместо этого увидела шесть пропущенных звонков от Эрика. Ты узнал. И уже, наверное, едешь в дом отца.  Чтобы увидеть. Убедиться. Попытаться понять. Ты потерял отца. А я — сознательно убрала его. Она резко убрала телефон в сумку. Адвокат заметил, повернулся к ней: — Всё хорошо? Ему нужна поддержка. Нужна любящая сестра. Но я — не она. — Да. — Эвелин подняла взгляд. Улыбнулась едва заметно.  Она снова посмотрела вперёд. На пустую скамью судьи. На жёлтые закладки на папке прокурора. На свет, падающий с потолка — ровный, холодный, как в больничной палате. Шесть звонков. Ни одного от Джима. Ты же обещал столик в ресторане после смерти отца. Через две минуты вернулась судья. Заняла своё место во главе комнаты. Сложила руки на столе. — Суд рассмотрел материалы дела. Стороны не возражают против прекращения расследования. На текущем этапе обвинения с Эвелин Девере снимаются. Дело закрыто. Она ударила молотком.  — Вы свободны. Вот и всё. Несколько слов, один удар — и я снова не преступница. Даже если только вчера довела отца до суицида. Адвокат собирал бумаги. Прокурор уже поднимался. Как легко быть убийцей. Даже в этом мире. Даже сейчас. Немного аккуратности. Немного связей. Немного таланта к молчанию и актёрской игре. И ты снова — не монстр.  Она встала. Накинула пальто на плечи и покинула здание суда. Лондон встречал её солнцем. Непривычным, холодным, весенним. Тем, что не греет, но заставляет прохожих щуриться. Вдоль дороги распускались первые деревья — ещё не цветущие, но с молодыми, почти прозрачными листьями.  Эвелин не спешила. Шла медленно, наслаждаясь каждым шагом.  Невинная. Спокойная. Абсолютно не опасная. Надо позвонить Эрику. Она подошла к перекрёстку, остановилась на светофоре. Нас учили вызывать слёзы через дыхание. Через горло. Через диафрагму. Она попыталась вспомнить выражение лица перед смертью. Оно не вызывало боль. Попыталась вспомнить маму. И ничего не почувствовала. Внутри впервые было пусто, как будто всё уже выгорело. Хорошо. Тогда — по-другому. Джим. Вспомни, как он ушёл после той ночи в Абу-Даби. Как говорил, что у него нет чувств ко мне. Как я сидела одна с его кепкой на крыше. Вот. Вот сейчас — дыхание перехватывает. Она выдохнула. Технично. Как учили. На ходу позвонила брату. — Шесть звонков подряд? Ты же знаешь, я бы и на первый ответила, если бы слышала. — Эв… — голос брата был тихим. Очень тихим. — Эрик? — Эвелин сменила тембр на тревожный. — Что случилось? Он не сразу произнёс. Будто пытался сформулировать помягче. — Его больше нет. Она выдохнула. — Что?  — голос дрогнул.  — Папы больше нет. Он… — Эрик сглотнул. — Я не знаю. Мне позвонили. Сказали, что… это был он сам. Эвелин закрыла глаза. Представь, что больше никогда не увидишь Джима. Что он не напишет. Не вернётся. Что ты ему наскучила. — Я… прости. Мне жаль… — выдох, дрожь. — Что… что случилось? — Я не знаю всех подробностей, — он заговорил быстрее, будто боялся замолчать. — Я только приехал в дом. Тут полиция. Я… — Я знаю, ты и он не были близки. Но всё же… он был нашим отцом. Именно. Был. Потому что я так решила. Она прижала руку к губам, будто сдерживая всхлип. Хотя могла бы говорить дальше — она просто ждала. — Мне приехать? — тихо спросила Эвелин, будто всерьёз боялась, что он согласится. — Не надо. — Эрик вздохнул. — Ты это… ты не выдержишь. Эвелин прикрыла глаза. Отлично. Спасибо. Ещё одна сцена, которую можно не играть. — Просто… если вдруг — ты мне скажи, хорошо? Если нужно будет что-то — или просто поговорить. — Спасибо. Голос Эрика был тихим. Усталым. Настоящим. Он верил ей. — Я тебя люблю, Эв. — Я тебя тоже, — мягко. Почти искренне.  Эвелин сбросила звонок и машинально начала крутить телефон в руке. Вибрация разрушила ритм — короткий, чёткий импульс, заставивший пальцы сжаться крепче, будто нужно что-то перехватить, удержать. Она посмотрела на экран. Уголки губ дрогнули.  Джим прислал адрес. Без каких-либо пояснений.  Ну и что там?  Кто тебе нужен?  Я или снайпер?  Она быстро поймала кэб и вернулась домой. Прошла в спальню, не разуваясь. Решила, что на это нет времени. Открыла нижний ящик, выбрала компактный пистолет. Проверила обойму. Положила оружие в сумку — рядом с кошельком и перчатками.  На всякий случай. Вдруг он зовёт не потому, что соскучился. А потому что нужно кого-то убить. Через двадцать минут она добралась до нужного адреса. Здание выглядело как часть переоборудованного промышленного комплекса — низкое, с серыми стеклянными окнами и аккуратной вывеской. Это что, частная фотостудия?  Она склонила голову, прищурилась, как будто целилась. Потом закатила глаза. Прекрасно. Может, ещё и визажиста надо было взять. Дверь мягко закрылась за её спиной. На секунду показалось, что она попала в операционную. Помещение заливал холодный свет. Источников было много — слишком много. Лампы на потолке, софтбоксы по углам, тонкие направленные прожекторы.  Сбоку стояли рулонные фотофоны. Циклорама вытягивалась вдоль стены — гладкая, чистая, как безупречный фон для чего-то важного. В самом её центре стоял стул, на котором расположился он. В странной одежде. Снова. Бирюзовая рубашка с распахнутым воротом, серые брюки, белые кеды. У входа лежал бежевый тренч. Джим повернул голову, глядя на неё, как на ассистента, который слегка задержался. — Сделаешь мне пару снимков? Эвелин бросила взгляд на камеру, прикрученную к штативу. — Почему ты не нанял фотографа? — Зачем? — он усмехнулся. — Ты же прекрасно разбираешься в оптике. Эвелин приподняла бровь: — Не в такой оптике. Джим откинулся на спинку стула — небрежно, с едва заметной насмешкой: — Какая разница, в какой? Главное — наводиться точно. А с этим у тебя проблем нет. Она ничего не ответила. Лишь поставила сумку на стул у стены, бросила пальто и кепку сверху. Подошла к камере. Аккуратно провела пальцем по корпусу, как будто действительно собиралась снимать. Но не стала. Вместо снимков о которых он просил она медленно подошла к нему.  Пальцы — лёгкие, точные — коснулись его шеи. Скользнули выше — по линии подбородка. Он чуть откинул голову, чтобы встретиться с её взглядом. Она не улыбнулась. Не произнесла ни слова. Просто смотрела сверху — как с прицела. Затем опустилась на него. Руки скользнули в его волосы — беспорядочные, а не привычно зачёсанные назад. Она сжала их, чуть оттянула назад — так, как ей нравилось. И впилась в его губы. Жадно. Горячо. Как будто это был кислород. Или наркотик. Или всё сразу. Он не отстранился. Наоборот — ответил. Сначала спокойно. Потом — резче. Пальцы легли ей на бёдра, скользнули по брюкам. Сжали ягодицы — крепко, точно, как будто хотели оставить след. Она чуть выгнулась, бёдра напряглись. Поцелуй стал глубже. Грубее. Джим сжал пальцы в её волосах — у самых корней. Не больно. Даже приятно. И разорвал поцелуй. Дыхание обоих было тяжёлое, горячее. Он всё ещё держал её. Между ними было не больше пары сантиметров. Джим чуть наклонил голову, скользнул взглядом по её лицу — от зрачков до приоткрытых губ.  — Отчаянно. — хрипло сказал он. Эвелин не отвела глаз. Сердце стучало в висках — но голос был ровный: — Ты ведь сам говорил что отчаянные чаще выигрывают. Он ухмыльнулся. Она потянулась к нему — снова. Но он не позволил. Пальцы крепче сомкнулись в её волосах, остановив движение.  — Я позвал тебя помочь, — с насмешкой произнёс он. — А ты… не помогаешь. Она поднялась. Улыбнулась уголками губ. Её голос стал низким, возбуждающим: — Вообще-то помогаю. Обнажиться перед камерой — это всегда стресс. Провела пальцем по его ключице. — А в академии нас учили, что со стрессом и зажатостью лучше всего справляется что-то приятное. Нейтральный стимул. Кожа. Контакт. Тело верит в прикосновение быстрее, чем в реплику. Эвелин подошла к камере. Сняла её со штатива. Проверила фокусное расстояние. Пальцы двигались точно — как будто снайперский прицел сменился на объектив. — Не уверен, что ты правильно понимаешь слово «нейтрально». Она не ответила. Поднесла камеру к лицу, щёлкнула пару раз — с разных углов.  Джим мастерски менял выражения. Сначала на лице играла искренняя, добродушная улыбка. Почти обезоруживающая. Затем — лёгкая растерянность, будто его поймали на чём-то личном. Следом — холодная уверенность.  Эвелин не мешала. Только фиксировала. Один образ за другим. Один миф за другим. И где-то между кадрами её кольнула мысль: Он обманывает всех. Но, может, и меня — тоже. Настолько тонко, что не отличишь маску от истины. Настолько искусно, что даже мне сложно понять — где роль, а где он. И какой он вообще — на самом деле? — Зачем тебе эти фото? — Актёрское портфолио, — спокойно ответил он. Как будто это самое очевидное дело в его жизни. Она чуть приподняла бровь. — Я стану журналисткой, а ты — актёром? Он ухмыльнулся. — Верно. Эвелин щёлкнула затвором. Посмотрела на последний сделанный кадр и вдруг поняла, что именно в этот момент Джим выглядел настоящим. — Идеально, — сказала она. Он подошёл к ней. Встал за её спиной, чуть сбоку, достаточно близко, чтобы увидеть экран камеры. — Очень даже неплохо, — сказал он, глядя на кадры. Голос — почти одобрительный. — Если тебе когда-нибудь надоест стрелять — можешь попробовать себя в фотографии. Он наклонился чуть ближе. — Ты многое знаешь. Про свет, про фильтры, про то, как поймать нужный момент… — …и про то, как выставлять прицел, а не композицию, — перебила она, не поворачиваясь. Его губы дрогнули в ухмылке. Он не возразил. Джим отстранился. Несколько секунд как будто раздумывал, стоит ли говорить. И всё же произнёс: — У Ричарда Брука сегодня обед. С потенциальными инвесторами. Хочешь присоединиться? Имя резануло. Такое же, как у отца. Эвелин не подала виду. Только взгляд стал чуть холоднее. — Ты заводишь свидетелей? — сухо бросила она. Он склонил голову, легко, почти с театральностью. — Я создаю реальность. — И кто в ней я? — спросила она, ловя его взгляд. — Ты пока что просто ты, — произнёс он. Тихо. Почти мягко. Просто я. Она отдала ему камеру.  — Куда мы идём? — всё ещё спокойно. — Какой дресс-код? Какие правила? Он усмехнулся, будто вопрос был излишним. — Ты отлично выглядишь. Просто. Лаконично. Разве что от головного убора придётся отказаться. Джим подошёл к выходу, аккуратно убрал камеру и свою кепку в рюкзак — движение было непривычным, почти бытовым. Как будто он и правда был просто человек с актёрским портфолио. Эвелин не двигалась. Следила за ним. Он взял её пальто, подошёл к ней и помог его надеть. Ткань слегка зашуршала. Он коснулся её плеч — точно, как снайпер касается затвора. Она застыла на секунду, не понимая — жест ли это, насмешка, провокация? Но Джим уже отступил. Накинул на себя бежевый тренч — с той же лёгкостью, с какой надевает чужой образ. — Поехали? — спросил он, не оборачиваясь. Она забрала сумку с пистолетом и вышла за ним. Джим ловко поймал кэб, назвал водителю адрес. В салоне было чуть душно. Эвелин сидела в пол-оборота, не смотрела на Джима, но видела его левую руку — свободно лежащую на колене. Кожаный ремешок часов выглядывал из-под рукава его верхней одежды. — Ты сегодня правша? — заметила она. Джим повернул голову. — Не только я, но и мои руки не дают тебе покоя? Эвелин усмехнулась, не отводя взгляда: — Щёлкни пальцами. Одновременно.  Джим закатил глаза, но всё же поднял обе руки. Сделал паузу — театральную, нарочито ленивую. — Тебе что, не хватило доказательств… скажем, в постели, что я одинаково хорошо владею обеими руками? Она заставила себя не вспоминать. — Это были другие задачи. Здесь — точность, синхрон, ритм. Он опустил руки так и не щёлкнув. — Прямо как в сексе.  Кэб остановился у ресторана через пятнадцать минут. Заведение выглядело как место, где обсуждают контракты и подписывают сделки — не слишком роскошное, но с претензией на безупречность. Джим что-то сказал менеджеру — и их проводили к столику у окна. Он галантно помог Эвелин снять пальто. Выдвинул для неё стул, дождался, пока она сядет, и только потом снял свой тренч и занял место напротив. Ты не всегда опасен. Иногда — просто элегантен. И, честно говоря, это будоражит не меньше. Спустя несколько минут к столику уверенно подошли двое.  Мужчина — лет пятидесяти, в безупречном костюме тёмно-синего цвета. Не слишком дорогой бренд, но сшит явно по заказу. На пальце кольцо-печатка. Манера двигаться — уверенная, с едва уловимой военной выправкой. Он скользнул взглядом по Джиму, затем на Эвелин. — Генри Скотт. Женщина рядом — элегантная, чуть старше. Острое лицо, изящные руки, явно дизайнерские серьги с тёмным камнем. Её походка не выдавала возраста, только власть. — Мириам Кроуфорд, — произнесла она, словно её имя уже должно было что-то значить. Эвелин поднялась. В голосе — ровная вежливость: — Эвелин Девере. — Меценатка. Джим отвёл взгляд, будто стеснялся собственной удачи. — Она поверила в меня первой. Он усмехнулся, почти по-доброму: — Возможно, даже слишком щедро. — Я просто верю в талант, — с лёгкой улыбкой сказала Эвелин. — А у Ричарда он есть.  Мириам одобрительно кивнула, Генри едва заметно улыбнулся. Они расселись.  Меню было сдержанным: свежие салаты, морепродукты, пара мясных позиций. Каждый выбрал себе по вкусу. — Расскажите, Ричард, — Генри откинулся на спинку. — Чем именно вы сейчас заняты? Всё ещё телевидение? — Да, — Джим легко улыбнулся. — Детский канал, формат коротких передач. Сказки, миниатюры, работа с голосом. Он выдержал паузу. — Но мне становится тесно в жанре. Я хочу двигаться дальше — развивать серию, расширять образ. — В каком направлении? — Мириам приподняла бровь. — Сказки для взрослой аудитории. Сейчас это набирает обороты. Людям нравится, когда им рассказывают — особенно в эпоху, когда никто никого не слушает. Они обсуждали этот формат. Джим объяснял, что это не столько про детство, сколько про страхи. Про мораль, границы и монстров под кроватью, которые никуда не деваются во взрослом возрасте. Эвелин слушала — сначала. Потом перестала. Джим поднял бокал левой рукой. Наклонил голову вправо — будто слушал Генри. Сердце Эвелин ёкнуло. Жест для снайпера? Хочешь убить кого-то из них? Пульс — чуть выше нормы. По позвоночнику пробежала лёгкая дрожь предвкушения. Он продолжил говорить. Спокойно, уверенно. Спустя минуту Эвелин уловила небрежное движение пальцем по правой брови. Наведение. Но ведь цель должна быть напротив. А напротив сижу я. Он снова отпил из бокала. Убрал его от лица. Небрежно провёл тыльной стороной пальцев по подбородку. Жест выстрела. Пять секунд. Нет. Это совпадение. Это — привычка. Ты же не хочешь убить меня, Джим? — Эвелин, вы согласны? — голос принадлежал Мириам. Она не ответила. — Мисс Девере? Голос не пробился сквозь звон в ушах. Зрение сузилось. Джим. Только он. Его руки. Он повернул голову влево. Мизинцем коснулся уха. Отмена для снайпера. Затем снова взял бокал левой рукой. Голова направо. Назад, в позицию. Что, чёрт возьми происходит?  — Эвелин, — уже встревоженный голос Джима. — Всё хорошо? И в этот же момент — подбородок. Тыльной стороной пальцев. Она не выдержала. Вдох не вошёл в лёгкие. Пульс перевалил за сто пятьдесят. Ты же говорил, что я тебе нужна. Ты не… Эвелин резко скатилась со стула на пол. Отползла к колонне. Прижалась к ней спиной. Руки судорожно вцепились в волосы с такой силой, будто могли остановить шум. Но он не утихал. Пульс гремел в ушах, как сирена. Мир рассыпался на точки. Линии. Световые пятна. Воздуха не было. Каждая попытка вдоха заканчивалась судорогой. Сердце бешено билось, готовое выскочить через горло. Джим. Где ты? — Эвелин? — где-то в отдалении. Голос женский. Осторожный. Свет был слишком яркий. Пол будто плыл. Люди вокруг — смазанные силуэты. Шум стал менее отчётливым, как будто она была под водой. Руки. Кто-то тронул за плечо. Она резко отдёрнулась, вскрикнула. Или только попыталась. — Не трогайте её, — резкий голос Джима. Без намёка на мягкость. Он присел рядом. Медленно. Не касаясь. — Сейчас приедет скорая, — сказал кто-то. Пальцы ослабли. Она не почувствовала, как отпустила виски. Шум в ушах сменился звоном — тонким, режущим. Джим. Картинка дрогнула. И, наконец, оборвалась.

***

Джим не сразу понял, что произошло. Голос Мириам оборвался. Генри резко повернул голову. Внимание соскользнуло со стола вниз. Эвелин.  На полу. Он не двигался. Полсекунды. Миг. Её глаза были расширены. Пальцы — в волосах. Веки дёргались. Она не притворялась. Он знал, как выглядит страх. Знал, как выглядит истерика. Знал, как выглядит истощение. Но сейчас перед ним была не истерика. Не страх. Это был крах. Крах его системы.  И он не понимал — почему. Он ничего не делал. Просто разговаривал. Разум быстро всё сопоставил: бокал, бровь, подбородок. Пальцы напряглись. Он сделал это. Сам. Довёл её. Без намерения. Без цели. Просто по привычке. Джим встал из-за стола. — Не трогайте её, — сказал он. Слишком резко. Почти выкрикнул. Её зрачки бегали. Дыхание срывалось. Он знал, как люди умирают от страха. Видел. И не испытывал сочувствия. Никогда. Он не касался её. Хотя хотел.  Нет — не хотел. Хотел, чтобы всё это закончилось. Быстро. Без мучений. Без этого дрожащего тела, без этих глаз, полных слепого ужаса. Он знал, как завершать страдания. Знал, куда нажать. Где находится пульс. Как сделать так, чтобы не было боли. Джим смотрел на неё — и в нём боролись импульсы. Привести в чувства? Или избавить от них? Он привык считать себя мастером решений. Но сейчас решения не было. Была она. На полу. Он стоял, когда вошли медики. Без крика, без суеты — слишком привыкшие к срочным вызовам. Один из них — молодой, с усталым лицом и пульсомером в руке — присел рядом с Эвелин. Второй врач — женщина постарше — уже разворачивала кислородную маску. — Пульс 156. Аритмия. — Прекардиальное дрожание. Похоже на гипервентиляцию на фоне паники. Слова не имели смысла. Они были чем-то вроде звукового фона, как капли дождя по стеклу. Джим не двигался. Только смотрел. На Эвелин. На её пальцы, судорожно сжимающие воздух. На губы, посиневшие у краёв. На щёку, к которой кто-то — не он — прикасался, проверяя реакцию. — Пожалуйста, отойдите, сэр. Голос медбрата был мягким. Он посмотрел на него, как смотрел бы на непрошенного свидетеля. Но шаг назад всё же сделал. Люди в ресторане окружили их. Шептались о случившемся. Но весь звук проходил мимо. Весь мир был фоном. Только она — центром. Чужие руки поднимали её с пола. Натягивали ремешки носилок. Подключали датчики. Он — не прикасался. Он — только смотрел. Она не очнулась. И не сказала ни слова. Её унесли. Джим остался. И всё ещё не знал, чего именно хотел больше — чтобы её вернули. Или чтобы не смогли спасти.