Воображаемая фигура.

Первым вернулась возможность улавливать ароматы. Что-то стерильное, явно намекающее о том, где ты и каким бесполезным теперь стал. Затем она почувствовала прохладу от которой не спасала тонкая простыня. Слух уловил пиканье каких-то датчиков и слабый гул вентиляции. Свет за веками был тусклым, рассеянным, будто солнце за плотной вуалью облаков. Тело было ватным. В груди покалывало, сердце било с неуверенными паузами. — Эвелин, — голос был мягким.  Её ладонь лежала в чьей-то — чуть шершавой, тёплой. Он не сжимал её крепко. Просто бережно держал.  — Прости меня, — тихо. Почти шёпотом. — Я не хотел. Честно. Я… не думал, что ты так испугаешься. Он наклонился ближе. Губы заботливо коснулись её виска. — Ты сильная. Ты моя. Я… Я правда не хочу тебя терять. Слова капали в сознание, как капли транквилизатора — медленно, сладко, с оттенком боли. Она чувствовала, как его ладонь касается её волос. Как осторожно убирает прядь со лба. Как тыльная сторона пальцев касается щеки. Как будто стирает слезу. И правда. Одна слеза. Медленно потянулась от уголка глаза вниз. — Не умирай, — прошептал он.  Она хотела что-то сказать. Убедить, что слышит. Что всё в порядке. Что он рядом — и значит, всё можно выдержать. — Джим, — едва слышно начала она. Но дыхание сорвалось, голос не послушался. Мир снова начал тускнеть. Растворяться. Тело отпустило последние остатки напряжения. Сознание провалилось обратно в сон. Ночь вспоминалась обрывками. Она несколько раз приходила в себя — на грани сознания и забвения. Один раз сквозь пелену открытых глаз увидела медсестру — молчаливую, с блокнотом в руках. В другой — мужчину в белом халате, проверяющего капельницу и экран монитора. Но ни разу не смогла полностью проснуться. Веки закрывались сами, тело оставалось тяжёлым, а мысли — как вода, разливающаяся без формы и смысла. Всё плыло, дрожало, мерцало. Где-то был Джим — то рядом, то далеко. Его голос растворялся в звуках приборов, его прикосновения — в колючем крахмале простыни. А потом пришло утро. Свет за веками стал другим — не ламповым, а естественным. Холод ушёл. Где-то раздавались голоса — уже отчётливо. Эвелин попыталась пошевелить пальцами и смогла. Попробовала вдохнуть глубже — и грудная клетка ответила лёгкой тянущей болью, но подчинилась. Она открыла глаза. И впервые — по-настоящему — вернулась в реальность.  Ей хотелось вспомнить. Восстановить все фрагменты предыдущих дня и ночи. Она вспомнила — как сидела за столом. Его руки. Звон в ушах. Пол. Попытку спрятаться за колонной.  А потом — он. Джим. Он был рядом, когда всё рушилось. Он не ушёл. И всё было по-настоящему. Не как раньше. Не как в игре. И если бы кто-то тогда спросил её, где она чувствует себя в безопасности, она бы — несмотря на всё — ответила: рядом с ним. Я не умирала. Потому что ты был здесь. Спустя какое-то время — его Эвелин совсем не ощущала — в палату вошёл мужчина в белом халате. — Доброе утро. — сказал он спокойным, усталым голосом. — Я доктор Харпер. Психиатр. Можно присесть? Она не ответила, только едва заметно кивнула. Он подошёл ближе и сел на стул у изножья кровати. Несколько секунд молчал, изучая её лицо. — Как вы себя чувствуете? Эвелин долго не отвечала. Пыталась нащупать ответ.  — Я не знаю, — наконец сказала она. — Вы не знаете, как себя чувствуете? — Да. Всё очень размытое. Мир, ощущения, эмоции. Доктор кивнул. Достал блокнот, что-то коротко записал, ненадолго отводя от неё взгляд. ​​— Вы помните, что произошло вчера? — Примерно. — Когда вы приходили в себя, вы несколько раз звали Джима. Кто он? Эвелин едва заметно улыбнулась. Искренне, со всей теплотой, на которую сейчас была способна. — Единственный близкий мне человек. Он приходил вчера. Доктор Харпер не стал возражать. Хотя знал, что в её палату никого не пускали — это было врачебным решением. Даже Эрику сообщили, что он сможет навестить сестру не раньше сегодняшнего вечера. — Что он сказал вам? Эвелин закрыла глаза, на секунду вернувшись туда, где была тёплая ладонь, шёпот, губы у виска. — Что не хочет терять меня. Врач снова что-то отметил в блокноте. Медленно, не торопясь. Его лицо при этом оставалось ровным — без удивления, без сочувственной улыбки. Только лёгкое внимание в чертах, как у человека, привыкшего быть свидетелем чужих глубин. — Вы утверждаете, что Джим — ваш единственный близкий человек. А как же ваш брат? Эвелин открыла глаза, посмотрела в потолок. Ответ не приходил сразу. — Мы были близки… — сказала она медленно. — До восемнадцати лет. — Что случилось потом? — Мы отдалились, — сказала она наконец. — Я поступила в королевскую академию на актёрское мастерство.  И начала стрелять не только по мишеням. — Это был ваш выбор? — Да. Доктор Харпер отметил ещё что-то. Затем поднял взгляд. — Вас не тянуло восстановить отношения? — Он хороший. Добрый. Очень правильный. Но… я не хотела, чтобы он видел меня такой. — Такой — это какой? Убийцей. Сломанной. Чужой. — Такой, как сейчас, — только и сказала она. Тихо. Врач слегка кивнул. — Вас часто посещает ощущение, что вы недостаточно хороши для других? Или представляете опасность? Почти всегда. Сейчас — особенно. Слабая. Бесполезная. Не способная ни сыграть роль, ни убить. — Иногда. Когда мне тяжело. Он не стал на этом заострять внимание. Дал ей пространство. — У вас очень натренированное тело. Вы любите спорт?  — Мне нравится… структура. Дисциплина. Я могу контролировать тело, когда не могу контролировать мысли. — Это помогает? Она надолго задумалась. — Иногда. А иногда — делает только хуже. — Почему? — Потому что… я чувствую, что если перестану — всё развалится. Харпер снова что-то отметил. Потом задал следующий вопрос — осторожно, будто не хотел спугнуть: — Вам случалось испытывать сильные перепады настроения? От апатии — к возбуждению? От пустоты — к ярости? Эвелин медлила с ответом. Посмотрела на психиатра чуть дольше обычного. — Я не думаю, что у меня есть ярость. Она выдохнула, почти неразличимо. Сжала край простыни пальцами. — Чаще — пустота. Но она исчезает рядом с Джимом. Доктор Харпер не записал. Просто кивнул. И это, пожалуй, был самый важный его жест за всё время. — Эвелин, сейчас вам нужно восстановиться физически и психически. Мы не обсуждаем диагнозы на первом сеансе. Особенно в вашем состоянии. Но я бы хотел, чтобы вы знали: всё, что вы описали, — важно. Это не капризы и не слабость. Это реальные вещи. И с ними можно работать. Она провела языком по сухим губам, но не заговорила. — Если вы захотите продолжить — я буду рядом. Он шагнул к двери, но прежде чем выйти, повернулся: — Джим. Он знает, где вы? — Он всегда знает, — почти прошептала Эвелин. Доктор Харпер тихо закрыл за собой дверь палаты. В коридоре было на удивление многолюдно. На скамье у стены сидел Эрик — ссутулившийся, с бледным лицом, словно постаревший за последние сутки. Рядом — бумажный стаканчик с остывшим кофе и небрежно сложенная куртка. — Мистер Девере? — негромко сказал врач, подходя ближе. Эрик поднял глаза. Взгляд был усталым, но внимательным. — Вы были здесь всё это время? — Да, ещё с глубокой ночи, — ответил он, не вставая. — Мне сказали, что пока нельзя… — Верно. — Харпер сел рядом. — Сейчас ей лучше быть одной. Всё ещё действует седативная терапия. Мы наблюдаем. — Она… что с ней? Харпер выждал секунду. Говорил мягко, но без тумана: — Не могу обсуждать подробности — это часть врачебной тайны. — Конечно, — кивнул Эрик. — Но в общих чертах: сейчас ей лучше быть одной. Мы наблюдаем признаки тяжёлого эмоционального и психического истощения. Поддержка будет важна, но позже. Эрик кивнул — медленно, с трудом. — Я понимаю, что для вас этот день тоже тяжёлый. Потеря отца. И срыв сестры. Всё сразу. Это… Он не договорил. Слова были излишни. — Хотите, я попрошу кого-нибудь принести вам воды? Или показать дежурную комнату? В ней можно немного отдохнуть. Врач на секунду замолчал. — Или, будет лучше, если вы поедете домой. Мы с вами свяжемся сразу, как только ей станет легче. За ней присмотрят. Обещаю. Эрик кивнул. Но так и не встал. Харпер колебался. Он знал, что не должен говорить. Но иногда в практике бывали случаи, когда этика и реальность разъезжались. — Могу я задать один личный вопрос?  Эрик удивлённо взглянул. — Конечно. — Кто такой Джим? — Джим? — он слегка покачал головой. — Я не знаю. Я даже не знаю, что с ней происходит. Я уже не её семья, кажется. Харпер кивнул. Открыл блокнот, пробежался по записанному: паническая атака, вероятно вызванная обострением посттравматического расстройства. Выраженное тревожное состояние. Признаки депрессии с апатическим компонентом. Подозрение на элементы зависимого расстройства личности. Он замер на пару секунд, затем дописал в самом низу: вероятность диссоциативной фиксации. Фигура «Джим» — не исключено, что воображаемая (уточнить по результатам наблюдений и опроса близких).

***

Джим сидел на диване. Не в любимом кресле — слишком наглядная ассоциация. Теперь оно тесно связано с ней.  Он расстегнул молнию её сумки, которую забрал из ресторана. Для нормальных людей это было бы нарушением личных границ. Для него — просто способ навести порядок. Она — его партнёр. Его оружие. Его проект. А значит — и сумка, и всё в ней — тоже его. Джим хотел знать, в каком она была состоянии, когда ехала к нему. К чему готовилась. Что оставила. Что взяла с собой. Он знал, что Эвелин — не сентиментальна, и каждый предмет у неё всегда имеет смысл. И был доволен, когда увидел пистолет. Всегда готова кого-то убить. Восхитительно. Он положил оружие рядом. Достал телефон. Провёл пальцем по экрану. Заблокировано. Конечно, он знал пароль. Но всё равно вспыхнуло раздражение — за то, что она была не на связи. За то, что сломалась.  Это должно было случиться. Но не так. Позже. В нужный момент. В нужной сцене. Он выбрал для неё красивую смерть — осмысленную, управляемую, финальную. Чтобы она — и только она — приняла решение уйти. Но она сорвалась в каком-то ресторане. Под чужими взглядами.  Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Дышать стало трудно. Или попросту незачем. Раздражение снова подступило. Но теперь — на самого себя. Я должен был просчитать.  Я всегда всё просчитываю.  Но не её. С ней он начал проигрывать. Маленькие ходы. Микродвижения. Пальцы, сжимающие её волосы. Голос, опускающийся на полтона, когда она рядом.  Если она не вернётся — он останется один. Совсем. И сейчас он не был к этому готов.  Несколько минут Джим просто сидел — будто выжидал, давая себе последний шанс остаться. В одиночестве. В своей правоте. Потом всё же встал. Прошёл в спальню. Открыл шкаф. Кинул в спортивную сумку несколько её удобных вещей — такие она часто надевала для выстрелов.  Эвелин, вероятно, всё ещё под транквилизаторами. В больничном халате. Ненавидит быть уязвимой. Хотя сама и не скажет. Кинул в сумку её пальто. Подумал пару секунд, закатил глаза — и положил сверху свою кепку, которая ей нравилась.  Застегнул молнию. Накинул пальто поверх тёмных брюк и чёрной рубашки. И вышел.

***

Весь день проходил в полусне, который изредка прерывался мягким шуршанием халатов и лёгким щелчком, с которым медсёстры сменяли капельницы.  Пару раз Эвелин вставала. Движения давались с трудом. Днём пришёл Эрик. Сел на край кровати, держал её за руку слишком крепко, говорил негромко, будто боялся нарушить её хрупкое равновесие. Он не спрашивал ничего конкретного — просто говорил. Вероятно, думал, что её состояние связано с отцом. А она не возражала. К обеду ей принесли еду. И, к удивлению, она оказалась вкусной.  Эвелин лежала почти неподвижно — тело было тяжёлым, мысли — вязкими. Она слышала шорохи в коридоре, отдалённые голоса… и вдруг — шаги. Лёгкие, уверенные. Знакомые. Дверь приоткрылась. — Эти психи считают, что ты меня придумала. Эвелин медленно повернула голову. Джим стоял в проёме, облокотившись на дверной косяк, как будто это был не больничный блок, а сцена театра. — Представляешь? — Он сделал шаг вперёд. — Я всего лишь плод твоего воспалённого сознания. Очаровательная формулировка, правда? Он приблизился, как будто возвращался к тому, что считал своим — к тому, что ни один врач не осмелился бы назвать любовью. — Говорят, у тебя, целый букет: хроническое посттравматическое, диссоциальное, эмоционально-неустойчивое, и депрессивное расстройства. А ещё расстройство пищевого поведения, зависимое расстройство личности и аддиктивное поведение. Диагноз на каждый день недели! Я бы ещё добавил сексуальную дисфункцию, тревожно-фобические расстройства и, конечно, антисоциальность. Как они это пропустили? — Джим сел на край кровати. Слишком близко. Как всегда. — Так что, Эв? Ты останешься тут с этими псевдоспециалистами? Или пойдёшь со своим воображаемым другом? Эв? Когда ты начал называть меня так? Она молчала. Дышать было тяжело. Мир ещё дрожал. Пальцы судорожно сжимали край простыни. Но Джим был рядом. Настоящий или нет — неважно. Он был. Она чувствовала тепло его пальцев.  — Это не этично. Джим изобразил искреннее удивление. Эвелин выдохнула и добавила: — Но, конечно, когда тебя это останавливало. — Давай, вставай, — бросил он и без лишних церемоний стянул с неё простыню, отсоединил пару датчиков. — Или ты правда хочешь, чтобы тебя здесь дозировали каплями, укладывали по часам и записывали каждую твою эмоцию в графу «симптом»? Он склонился ближе, почти шепнул: — Ты была убийцей. Актрисой. Моей. А теперь — просто пациентка. Джим брезгливо вытащил катетер, ​​будто избавлял её не только от лекарства, но и от диагноза. — Вернись. Пока не решила, что твоя жизнь — это постель с решёткой у окна. О, Джим, ты можешь сколько угодно утверждать, что я сломана, но посмотри, кто первым потерял контроль. — Ты хотя бы пытался справиться без меня?  Его лицо оставалось спокойным, но пальцы едва заметно напряглись. — Может тебе тоже стоит остаться здесь, — с лёгкой ухмылкой произнесла Эвелин. — Псевдоспециалисты помогут с психопатией, садизмом… и тем, что на удивление похоже на зависимость. Он не отступил. Только склонил голову, словно рассматривал её под новым углом — как нечто не до конца прирученное. Затем усмехнулся, но в глазах блеснуло не веселье, а предупреждение.  — Если ты и правда думаешь, что я зависим, тебе стоит помнить: зависимые бывают опасны. Особенно, когда пытаются отказаться от объекта своей привязанности. Он выпрямился, протянул ей руку.  — Пойдём. Эвелин не сразу пошевелилась. Его слова ещё звучали в мыслях. В животе разрасталось знакомое тепло, тонкая дрожь, будто тело реагировало быстрее разума. Ты снова признался. Между строк — но я услышала.  Несколько секунд длились вечность. Затем она протянула руку. Вложила свою ладонь в его. Джим не улыбнулся. Но сжал её пальцы — уверенно, почти заботливо. Поднял с кровати, поставил рядом сумку.  Эвелин открыла её. И сразу нащупала знакомую ткань. Вытащила кепку. Уголки губ дрогнули. Мило, Джим. Даже по-своему трогательно. Переодевание заняло больше времени, чем она ожидала. Тело по-прежнему не слушалось. Координации не хватало, движения были заторможенными. Но в итоге она справилась. Стояла у кровати — бледная, в тёмной одежде. Сделала шаг в его сторону и слегка пошатнулась. Джим молча подхватил её за локоть. Ему пришлось идти рядом, поддерживая её всё время. Иначе она не дошла бы вовсе. Они шли по коридору медленно. Как будто вышли подышать. Как будто всё разрешено. Обычная одежда. Спокойная походка. Уверенность в его взгляде — и никто не остановил их. Ни одна медсестра, ни один врач. На улице было прохладно. Ветер казался особенно острым после стерильного воздуха больницы. Джим открыл переднюю дверь машины, помог Эвелин сесть на пассажирское сиденье. Обошёл машину, сел за руль. Они ехали молча.  Город проплывал за окнами. Эвелин немного укачивало. Седативные всё ещё держались в крови. Веки казались тяжёлыми. Прошло, наверное, минут десять, прежде чем она произнесла: — Мы едем не домой. Джим усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги: — Невероятная наблюдательность.  — Так куда мы? Он молчал. Специально, чтобы продлить интригу.  — Мне нужен снайпер. Эвелин попыталась привычно вскинуть брови.  — Снайпер после нескольких глотков виски тебе был не нужен… А снайпер, который не может пройти по прямой из-за лекарств, нужен? — Это будет интересный эксперимент. Он бросил на неё короткий взгляд. В глазах — азарт, почти вдохновение. Как у человека, придумавшего нечто по-настоящему извращённое. — Мне всегда нравились снайперы. Что за неожиданное признание, Джим? — Почему?  — Снайперы — это орудие абсолютной власти на расстоянии. Вы не просто убийцы, вы — символ контроля.  Голос стал тише, будто он доверял ей нечто интимное: — И вы идеальны в подчинении. Безликие, послушные, заменимые.  Часть её — всё ещё слабая — хотела принять это за комплимент. Джим восхищался снайперами. А значит, и ей тоже.  Но в его словах было и другое — то, что нельзя было не услышать. Заменимые. Значит, ты не любуешься. Ты каталогизируешь. Как образцы оружия в коллекции. Как очередную винтовку.  Она посмотрела вперёд, в стекло, за которым проплывали огни города. И только спустя несколько секунд — медленно, почти лениво — произнесла: — Я помню, как ты говорил в нашу первую настоящую встречу, что найти хороших исполнителей трудно. Он усмехнулся, не глядя на неё: — Что за отвратительно точная память. Ты и под транквилизаторами умудряешься ловить меня на противоречиях. Джим на секунду замолчал, потом добавил: — Ты действительно мой любимый инструмент. Они подъехали к зданию, когда город уже погружался в поздние сумерки. Свет фонарей резал пространство между фасадами, отбрасывал длинные тени. Джим заглушил мотор, молча вышел и открыл багажник. Вынул кейс.  Эвелин выбралась из машины с трудом. Ноги подкашивались. Координация всё ещё не вернулась. Он подхватил её за локоть и повёл вперёд — шаг за шагом.  Они вошли в здание через боковую дверь. Ни охраны, ни камер. Всё было подготовлено заранее. Лифт поднимался медленно, рывками. Эвелин стояла, опершись о стенку кабины и прикрыв глаза. Джим ничего не говорил. Только иногда переводил на неё взгляд. Без насмешки. Без жалости. На крыше он шагнул вперёд первым, поставил кейс. Щёлкнул замки. Открыл. Внутри — винтовка, прицел, баллистические перчатки. И её аптечка.  — Всё необходимое внутри. Хотя, — уголки губ изогнулись в едва уловимой улыбке, — я бы предпочёл, чтобы ты обошлась без адреналина. Эвелин молчала. Он отступил на шаг и жестом указал на край крыши.  — Цель появится через семь минут. Женщина. Она не ответила. Только медленно опустилась у кейса, открыла аптечку. Взяла шприц. Выстрел или провал. С адреналином у меня будет шанс попасть. Но я проигнорирую просьбу Джима. Без адреналина — только дрожащие пальцы, вялость, затуманенное зрение.  Она посмотрела на адреналин. Потом на Джима. Он отвернулся, наблюдал за городом. Чёрт, просто выбери. Эвелин взяла шприц. Взгляд скользнул по этикетке — эпинефрин. Сердце застучало быстрее — от решения, не от действия. Она без колебаний ввела иглу в бедро.  Кожа под иглой горела. Горячая волна всколыхнула тело. Мир начал ускоряться. Сердце отозвалось резко. Сознание стало острее, как будто кто-то помог наконец-то поднять тяжёлые веки. Она собрала винтовку, аккуратно подошла к краю крыши, легла. Только лёжа — руки не дрожат. Только так она сегодня может попасть. Через оптику — улица. Пустая, затенённая. Из-за угла появилась женщина. Шагала очень медленно — что-то читала на экране телефона. Палец уже касался спускового крючка. Она выровняла дыхание, прижалась щекой к прикладу — прицел был выстроен идеально.  — Стреляй в телефон. Только в телефон, — внезапно сказал Джим. Мир дрогнул. На долю секунды в голове стало пусто — как будто команды перепутались, как будто кто-то выключил и снова включил всю систему. Профессионализм взял верх раньше эмоций: она сразу оценила угол, пересчитала. Телефон — чуть выше центра, в правой руке. Угол обзора — нестабильный, объект в движении. Но у неё есть два-три шага на корректировку. Эвелин плавным движением повела винтовку вправо. Цель уменьшилась: теперь не человек, а прямоугольник, светящийся в темноте. Слишком маленький. Слишком незащищённый. Она сделала микровыдох. Проверила устойчивость локтей. Подстроила левую руку, сместила кисть, чуть придавила приклад к плечу. В голове промелькнула мысль. Если промахнусь — раню. Или вообще убью. Но пальцы были уже уверенными. Глаза — ясными. Она поймала момент, когда рука цели оказалась чуть приподнята, экран — развернут к ней. Плавно выдохнула и нажала на спуск. Экран телефона разлетелся осколками. Женщина вздрогнула, выронила то, что осталось от телефона и побежала прочь. Эвелин закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Отпустила винтовку, позволив пальцам снова дрожать. — Рад, что ты выбрала работу, а не… — произнёс он с ноткой раздражения. — А не эмоции.  Она легла на спину и посмотрела вверх. Тучи, как почти всегда в этом городе, скрывали звёзды, оставляя только серую, нависающую темноту.  Эта крыша. Этот выстрел. Джим рядом.  Всё это было до боли привычным. Почти уютным.  — Я тоже рада, — сказала она наконец. — Что смогла.