Как он хотел.

Прошло три дня. После выстрела на крыше произошёл откат в состоянии. Ожидаемый, но оттого не менее жестокий. Уже через несколько часов после укола адреналина сердце начало сбоить — резкие перебои, покалывания в груди, тяжесть в руках. Снова вернулась слабость, почти бессилие. Кровь в венах будто замедлялась, тело отказывалось слушаться. Первую ночь Эвелин почти не вставала с кровати. Ни душа, ни еды. Только лёд на висках и тёплая ткань одеяла под пальцами. Брат звонил на следующий день. Джим взял трубку как Джулиан. Разговаривал спокойно. Объяснил, что Эвелин под наблюдением в частной клинике. Что ей нужна тишина, забота и минимум стресса. Что он рядом. Эрик не поверил. Голос его был злой, почти срывающийся, но в нём уже звучала усталость. Та, что приходит после долгих попыток спасти того, кто не хочет быть спасённым. Разговор закончился глухо. И, на удивление, больше Эрик не звонил. Джим не всегда был рядом. Он уходил — без объяснений и без прощаний. Появлялся внезапно, так же беззвучно, как исчезал. Один раз его не было всю ночь. Эвелин проснулась около трёх, почувствовала пустую сторону кровати, прислушалась к тишине — и не удивилась. Только сильнее укуталась в одеяло. Его мир не предполагал постоянства. Спустя день она ела. Немного. Чаще — по инерции. Иногда Джим оставлял для неё что-то из доставок. Иногда — вовсе ничего, как будто проверял, как она справится без него. Сердце всё ещё сбоило. Но стало привычным. Как Джим. Как тревога. Как странное ощущение, что она снова в игре — только правила изменились, а цель осталась. Эвелин сидела на ковре в гостиной, склонившись над разобранной винтовкой. Движения были точными, выверенными. Чистка оружия действовала как медитация — в какой-то степени даже приятнее медитации. По крайней мере, она знала, что делает. На ней была его чёрная рубашка — рукава закатаны до локтей — и тёплые носки, немного растянутые. Ноги непривычно мёрзли, и это раздражало.  Дверь щёлкнула. Джим зашёл с ароматно пахнущим пакетом в руках. Заметил её — остановился на полшага, прищурился. — Может, — сказал он. — Поужинаем? Она удивилась тому, как это прозвучало.  Поужинаем? Как нормальные люди? — Как скажешь, — ответила она. В пакете оказались контейнеры с пастой. Он переложил её в тарелки, разложил всё на столе, достал два бокала, открыл вино. Они сидели напротив друг друга, почти в тишине. Свет лампы над столом был тёплым, мягким. Эвелин чувствовала, как возвращается вкус. К себе. К реальности. К нему. Джим медленно отпил вино. Словно оценивая не вкус, а уместность момента.  — Думаю, пора. — он посмотрел на неё через бокал. — Готовиться к роли. — Дашь мне сценарий?  — Почти. — он усмехнулся. — Расскажу то, что нужно знать.  Она откинулась на спинку стула, слегка подтянула колени ближе — рубашка Джима сдвинулась по бедру, обнажая немного кожи, но она даже не подумала прикрыться. Он это увидел. Но взгляд скользнул дальше, будто кожа была не тем, что его интересует. — Шерлок, — начал он, — сублимирует в интеллект всё, что не может пережить телом. Но суть-то в том, что тело всё равно остаётся. Оно требует. И когда ты приближаешься… достаточно близко, — он наклонился чуть ближе, — он теряет ориентиры. Ошибается. Упускает детали.  Эвелин сделала глоток. Вино было терпким, тёплым. Как его голос, когда он говорил о Шерлоке. — Хочешь, чтобы мы с ним встретились? — Верно. Ты должна быть неудобной. Немного навязчивой. Задавать вопросы, на которые не хотят отвечать. Подходить ближе, чем позволяет такт.   Он мягко протянул к ней руку и коснулся её подбородка: — Ты должна быть такой, чтобы Шерлоку было невыносимо находиться рядом с тобой. Эвелин чуть наклонила голову, будто наслаждалась прикосновением. Впервые за вечер её голос стал по-настоящему серьёзным: — Есть одна проблема. Он убрал руку, чуть поднял бровь. — Меня же уже видел его брат. Он знает, кто я. Знает, что я с тобой. Возможно, он рассказал Шерлоку. На мгновение воцарилась тишина. Только лёгкое клацанье вилки по тарелке. Голос Джима был холодным и уверенным: — Не рассказал. — Ты уверен? — Абсолютно. — Он отпил вино и поставил бокал. — Майкрофт не может позволить себе раскрыть, что всё это время мы общались. Эвелин медленно выдохнула, как будто примеряя на себя не только роль, но и весь риск, который с ней шёл. Джим покрутил бокал в пальцах и снова заговорил: — К тому же… тебе придётся измениться. Взгляд Эвелин стал более настороженным. — Насколько? Он улыбнулся — той самой улыбкой, за которой всегда было слишком много скрыто. — Почти полностью. — Прекрасно, — сухо бросила она. — Уточни только, какие органы оставить. Он не засмеялся. — Внешность, — спокойно начал Джим. — Придётся перекраситься. Вероятно, подстричься. Стать заурядной. Эвелин прищурилась: — Продолжай. Я почти возбудилась. — И со спортом на время придётся завязать. У тебя слишком правильная осанка. Фигура… слишком профессиональная. А журналистка, которая пробирается в грязные скандалы, не выглядит как подготовленный киллер. Она сутулится. Она живёт на кофе и дешёвых булочках. У неё облупленный лак на ногтях. Следы от стола на предплечьях.  Эвелин опустила взгляд на бокал, пытаясь скрыть свои эмоции. Тело — это то, что она могла контролировать. Когда не поддавались чувства, когда разум предавал, когда мир рушился — оставались мышцы, дисциплина, выносливость. Каждое движение — годами выстроенная защита. Каждый шрам — подтверждение, что она выжила. А теперь всё это нужно было стереть. Отменить. — У неё дешёвая сумка, амбиции, полтора провала за плечами — и постоянное желание доказать, что она чего-то стоит. Он посмотрел на неё внимательно: — Тебе придётся стать женщиной, на которую никто не посмотрит дважды. Она подняла на него взгляд. — И ты? Джим на секунду замер. Он не моргнул, не вздохнул — но будто бы стал холоднее. — Ты правда считаешь, что это имеет значение? Голос будто стал резче. Или жёстче. — Я говорю о роли. О задаче. А ты — об эмоциях.  Он откинулся назад, раздражённо поставив бокал на стол. — Если ты не способна отделить одно от другого — не играй. Я найду другую. И, уже спокойнее добавил: — Но пока что… Не порти себя глупыми вопросами. Эвелин отвела взгляд. Несколько секунд она молчала, позволяя раздражению утихнуть. Потом спокойно, почти без интонации, произнесла: — В какой цвет покраситься? Джим усмехнулся. Резкость в его взгляде сменилась удовлетворённой внимательностью — он любил, когда она умела сохранять равновесие. — Пусть будет рыжий. Он сделал глоток. — И зовут тебя теперь Китти Райли. Эвелин чуть не подавилась. — Звучит как персонаж дешёвого скандального романа. — Именно, — кивнул Джим. — Так и должно быть.  Он задумчиво покрутил бокал в пальцах. — Ещё голос. Он должен быть… обволакивающим. Пленительным.  — Пленительным? — переспросила Эвелин, и в интонации уже звучала усмешка. Она медленно наклонилась над столом. Волосы скользнули по плечу, рубашка снова чуть сдвинулась, обнажая ключицу. Подняла на него взгляд — томный, спокойный, изучающий. Пальцы скользнули по столу, коснулись его руки — и неторопливо провели вверх по предплечью. — Такой голос достаточно обволакивающий? На одну-единственную секунду Джим замер — как всегда, когда терял мгновение контроля. И потом ненавидел себя. И её. Не ожидал, Джим? Она откинулась обратно, будто ничего не было. Но вкус власти — её — остался. — Слишком старательно, — произнёс он наконец чуть сморщившись. Джим откинулся на спинку стула, снова взял бокал. Мимолётный глоток вина — и уже будто другой человек. — Знаешь, я ведь изначально хотел именно этого. Он не спешил, наблюдал как вино стекает по стеклу. — Чтобы Джеймса Мориарти никогда не существовало. Ни в записях. Ни в уликах. Ни в головах. Он поднял взгляд на неё, спокойный и бесстрастный. — А благодаря твоей панической атаке и твоему психиатру — я лишь убедился в изящности своей идеи. Джим улыбнулся. — Хорошо, что ты туда попала.  Эвелин слегка улыбнулась. Как будто не расслышала. Вытянула ногу и лениво провела ступнёй по его щиколотке, вверх по голени. Слишком медленно, слишком невинно — чтобы не быть вызовом. — Значит, ты благодарен? Голос оставался всё тем же. Пленительным. О котором он сам просил.  — За психиатра. За мой крах. За то, что я едва не умерла.  Джим не повёл и бровью. Только скользнул взглядом по её лицу, как будто проверяя: на что она действительно надеялась. — Ты же не ждала сочувствия, правда? — Конечно, нет, — ответила она спокойно. Даже ласково. Затем встала. Медленно, как будто просто хотела пройтись. Но, не сделав и пары шагов, оказалась у него за спиной. — Ты же не испытываешь чувств ко мне. Её пальцы скользнули по его плечам, по груди — медленно, как будто невесомо — и опустились ниже. — И я тебя совсем не возбуждаю. Она наклонилась, дыхание коснулось его шеи. Пальцы остановились на очевидном. Его тело уже сказало то, что он пытался скрыть. Ощутимо. Безошибочно. Он не двинулся сразу. Чуть повернул голову, не глядя на неё. И сказал — ровно, спокойно, как будто это была лекция: — Надеюсь, ты будешь так же хороша в своей роли с Шерлоком.  Эвелин отпрянула. В комнате повисла тишина — глухая, плотная, от которой звенело в ушах. Никто не хотел её нарушать. Или не мог. Она взяла свой бокал. Тарелку — аккуратно, двумя пальцами. Поставила всё в раковину. Как будто вычёркивала сам факт, что была с ним за одним столом. Вернулась в гостинную — туда, где до ужина сидела на полу с разложенным оружием. Винтовка всё ещё лежала на ковре. Эвелин опустилась на колени. Взяла ствол в руки. Начала с движения, которое делала тысячу раз.  Всего пару минут назад её рука лежала на нём. И теперь каждое движение шомполом — будто повторение. Вверх. Вниз. С тем же давлением. Тем же ритмом. Она закусила губу, сдерживая стон. Хотелось забыть. Или сделать это по-настоящему. Не металл — кожа. Не масло — смазка. Не оружие — он. Дыхание сбивалось.  Ты же всегда отвечал. На прикосновения. На поцелуи.  Или хотя бы делал больно. Но отвечал.  Эвелин продолжила чистить. Упорно, точно. Будто от этого зависело, сойдёт она с ума или нет. Может связать его. Не спрашивать, не пытаться угодить, не играть. Просто — привязать к изголовью. Или вырубить. И тогда — касаться сколько угодно. Сколь угодно медленно. Сколь угодно точно. Она провела шомполом чуть резче. Очищенный металл блеснул в свете лампы. Он бы разозлился. Конечно. Но разве не всегда так? Он либо злится, либо уходит. Пальцы дрожали.  Даже связанный, он был бы сильнее. Давил бы голосом. Взглядом. Паузой. И всё равно — вёл. Даже лёжа подо мной. Она сжала зубы. Чёрт бы тебя побрал, Джим. Он вошёл в гостиную так, будто Эвелин здесь нет. В одной руке — ноутбук, в другой — бокал с остатком вина. Расположился в кресле, окинул взглядом ковёр, оружие, её руки — и усмехнулся. Эвелин отложила винтовку. Она была идеально чиста. Взяла пистолет. Шомпол для него короче, движения резче. Иногда она бросала взгляд на Джима. А в голове возникали вспышки, резкие, яркие. Воображение рисовало картины. Как она тянет за пуговицу на его рубашке. Как он срывает с неё одежду. Как они — наконец — касаются. Джим не смотрел на неё, только сосредоточенно читал что-то на экране. — Если ты хотела поиздеваться надо мной, — произнёс он небрежно, не отрываясь от ноутбука, — стоило бы лучше контролировать себя.  Эвелин проигнорировала его выпад. Она не была такой же искусной в манипуляциях, не владела безупречным словесным арсеналом. Поэтому просто продолжила чистить пистолет. Скажи ему. Попроси. Один раз. Скажи — «я хочу тебя». Или — «возьми меня». Губы разомкнулись. Но она не издала ни звука. Если я скажу — он уйдёт. Он не простит слабости. Не простит, что я нуждаюсь. Он потеряет интерес. Пистолет, винтовка, тряпки, масло — всё исчезло с ковра, как будто ничего и не было. Эвелин собрала оружие и убрала в шкаф. Продолжать смотреть на Джима не было сил. Горячая вода стекала по телу непрерывным потоком. Эвелин стояла, опершись обеими руками о кафель. Лоб касался стены. Губы приоткрылись. Дыхание стало глубже, резче, будто от боли. Она направила поток воды вниз. Джим на кровати. Рубашка расстёгнута. Запястья прикованы к изголовью — плотно, надёжно. Смотрит на неё — прямо, с этим ужасным спокойствием, но в глазах что-то темнеет. Она целует ключицу. Губы касаются его кожи, язык обводит контур шеи. Она чувствует, насколько сильно он хочет — и отстраняется. Почти насмешливо. Наручники звякнули, когда Джим чуть сильнее дёрнул запястья. Не в ярости. В желании. В том, что выходило за пределы его обычной игры.  Тело откликалось. Волна внутри уже подступала. Вода заменяла прикосновения. Но в голове был только он. Связанный. Сдержанный. Возбуждённый. Зависимый от её ритма. Эвелин сжалась, спина выгнулась. Вода била в точку — горячо, жадно. Она запрокинула голову, сдерживая стон — ограничилась лишь тяжёлым выдохом. Бёдра дрожали. Он в ней. Под ней. Без возможности отстраниться. И всё, что он может — это смотреть. И хотеть, чтобы она ускорилась. Оргазм накрыл резко. Без слов. Без поцелуев. Только напряжение. Только срыв. Она вернула душ на место. Вода вновь стекала по телу, смывая фантазию.  Прошла неделя. Джима почти не было. Он исчезал на целые сутки, иногда — на двое. Возвращался молча, поздно. Или не возвращался вовсе. Эвелин пропустила похороны отца. Ссылалась на стресс, который ей сейчас противопоказан. Эрик не возразил. Он вообще больше не спорил. Наверное, устал тянуть за руку того, кто сам от неё уходит. Она не плакала. Не вспоминала. Не испытывала ни вины, ни горечи. Было только ощущение, что всё давно закончилось. Не в день выстрела. Гораздо раньше. Спорт ушёл из её жизни почти мгновенно. Но не до конца — она оставила лёгкие разминки и растяжку. Привычную еду тоже пришлось изменить. В рационе появились булочки, чипсы, пицца из доставки — всё, что помогало телу стать мягче, невыразительнее. Что стирало её — буквально. В парикмахерскую она вошла без сомнений. Сняла пиджак, опустилась в кресло, посмотрела в зеркало. — Что делаем? — спросила мастер. — Рыжий. Чуть ниже плеч.  — Отстрижём всё? Эвелин взглянула на свои натуральные волосы до поясницы. — Да. И ещё — чёлку. Первый локон упал на пол, и ничего не произошло. Ни дрожи в животе. Ни чувства потери. Ни облегчения. Когда мастер закончил, она посмотрела в зеркало чуть внимательнее. Лицо стало другим. Не из-за цвета — цвет на удивление подходил. А из-за формы. Из-за того, как волосы теперь обрамляли скулы. Чёлка падала чуть ниже бровей, и в зеркале нос казался крупнее, глаза — глубже посаженными. Как будто исчезла та выверенная симметрия, которой она никогда не добивалась специально, но которая существовала. Теперь всё это ушло. И вместе с ним ушла та, которую она знала. Женщина в зеркале была проще. Незаметнее. И оттого — удобнее. Безопаснее. Она встала, поблагодарила мастера, надела пиджак и вышла. По дороге зашла в фотомастерскую — сделала снимки для нового паспорта. Смотрела в объектив без эмоций. Там не было актрисы. Не было снайпера. Была женщина с рыжими волосами и чёлкой — ровно такой, какой требовал сценарий. Идя домой, она подумала: стоит показаться Джиму. Не ради одобрения. Не ради желания быть замеченной. Просто потому, что он хотел эту роль. И теперь — она та, кого он просил. Эвелин достала телефон и напечатала: «Китти Райли любит факты. Поищем их в архивах библиотеки?» Ответ пришёл через десять минут: «Факты скучны. Предпочитаю вымысел.» Она пришла позже на пятнадцать минут. Нарочно.  Пока ехала, представляла, как он входит — молча, неторопливо. Как обводит взглядом зал. Как садится не у окна, а в угол — спиной к стене, чтобы видеть всех. Новая причёска мешала. Волосы попадали в глаза, отвлекали. Напоминали, что она больше не Эвелин. Она — история, которую он пишет.  На входе охранник проверил сумку. Стекло, металл — стандартная процедура. Эвелин улыбнулась и прошла в главный читальный зал. Он уже сидел там. Притворялся, что читает. Светлый костюм, но без галстука. Расстёгнутая верхняя пуговица. Он не поднял глаз, когда она вошла. Только перевернул страницу. Не заметил меня? Или сделал вид?  Она подошла и молча села рядом. Джим дочитывал строку. Или выдерживал паузу. И только потом повернул голову. Взгляд задержался на её лице. Надолго. Не оценивающе — изучающе. Словно пытался соотнести эту новую женщину с той, которую знал. Или — с той, которую предпочёл бы не знать. Он ничего не говорил. Протянул руку и аккуратно взял в пальцы прядь её волос. Аккуратно провёл по ней словно изучал текстуру. Как будто это была улика. — Мне нравились твои длинные волосы, — сказал он наконец и отпустил прядь. Та мягко упала на плечо. — Но они были слишком красивыми для этой роли. Он не сказал, что её образ был удачным. Не сказал, что она стала убедительнее. Вместо этого — сказал, что ему нравились волосы. Её волосы.  Она опустила голову, делая вид, что интересуется его книгой. На самом деле просто прятала улыбку. На секунду между ними возникло то странное спокойствие, которое бывает только после признания, которое никто не произносил вслух. Эвелин подняла голову. — Слушай… Её голос превратился в шёпот. — А тебя правда зовут Джеймс Мориарти? Или ты себя придумал? Тишина вокруг стала гуще. Даже шелест страниц у соседнего стола вдруг исчез. Взгляд Джима стал настороженным.  — А если я скажу, что это имя — ложь?  — также шёпотом ответил он.  — Ты разочаруешься? В его голосе не было иронии. Не было и насмешки. Только осторожная проверка — словно он на секунду допустил, что это имеет значение. Она посмотрела на него как будто впервые увидела. Или как будто только сейчас позволила себе смотреть по-настоящему. — Нет, — прошептала она наконец. — Но мне бы хотелось знать, кто ты — на самом деле. Он посмотрел на неё внимательно. Не с насмешкой — с той редкой, тихой сосредоточенностью, которую она видела у него только в минуты опасных решений. — Во сколько ты впервые убила? Никакой провокации в голосе. Никакого триумфа. Просто вопрос — как будто им уже можно говорить о чём-то личном, как другие делятся рассказами о первых вечеринках с алкоголем и сигаретами. — В девятнадцать. — тихо произнесла она, опустив взгляд. — Я дрожала так сильно, что выстрелила ему в шею, а не в голову. Он умирал долго. А я не могла его добить. Джим едва слышно усмехнулся.  — Ещё скажи, что девственности ты тоже лишилась после совершеннолетия. Он медленно провёл пальцем по поверхности стола — как будто искал в себе правильную формулировку. — Я — в четырнадцать. Может, в тринадцать. Уже не помню, что тогда было на торте.  — Меня не поймали. Даже не заподозрили. Только один мальчик запомнил, что у убитого исчезли кроссовки. Джим перевёл взгляд на неё, и в глазах вспыхнуло нечто очень живое. — Тебе ведь знакомо это чувство? Когда ты совершаешь убийство — и тебе ничего за это нет. Голос был тихим, почти ласковым. — Просто потому что ты умнее. Потому что они не видят. Не догадываются. — С тех пор я не сомневался. Я — вне правил. Он плавно закинул ногу на ногу. Движение было неторопливым, уверенным. Джим не улыбался. Просто наблюдал за её реакцией. Обычно на таких моментах люди замолкали. Отводили взгляд. Морщились, вздрагивали, отступали. Он знал, как это бывает. Он ждал. Ужаса. Отвращения. Хотя бы короткого взгляда — с вопросом: кто ты, чёрт возьми? Но она только смотрела. Спокойно. Почти мягко. И вместо всего возможного — спросила: — То есть ты наслаждался не убийством, а собой? Джим чуть склонил голову, как будто прислушивался к этим словам. Словно они были нотой, которую он давно ждал. — Пожалуй, — сказал наконец. Задумчиво. Эвелин не отвела взгляда. Просто кивнула — едва заметно. Нарцисс. Конечно. Ты не просто убил. Ты сам себе аплодировал. Тихо. Внутри. С трибун, которые выстроил для себя же. — Удивительно, что ты вообще допустил в свой зал кого-то, кроме себя. Он ничего не ответил. Лишь отстранённо смотрел перед собой. Как будто её фраза была слишком личной. Или слишком близкой к правде. Всё, что между ними произошло — будто растворилось в тени стеллажей, в шелесте чужих страниц. Эвелин не настаивала. Просто достала из сумки конверт с фотографиями для паспорта. Протянула. — Ты просил. Джим коротко кивнул.  — Тебе нужно будет снять террасный дом. Небольшой. В дешёвом районе. Голос стал сухим, деловым. — Документы тебе пришлют. Примерно через неделю. Статьи — тоже. Написанные от имени Китти Райли. Он откинулся на спинку стула, взглянул в потолок — как будто уже планировал следующую партию. — Инструкции будут приходить по смс. Контакты — только те, что я одобрю. Его взгляд быстро прошёлся по Эвелин. — Мы не будем видеться какое-то время. Это важно.  Он не попрощался. Просто встал, привычным движением поправил воротник пиджака. Взял книгу. И уже собирался уходить. Эвелин тоже встала. Почти машинально — как будто ноги сами. Быстро шагнула ближе и взяла его за руку. Нежно. Но — крепко. Джим остановился. В этом прикосновении было всё, что нельзя было сказать вслух. Все её чувства. Всё отчаянное: не исчезай. не сейчас. хотя бы посмотри. Но он не обернулся. Лишь медленно освободил свою руку. И ушёл — так, будто к нему никто не прикасался.