Мы заслужили друг друга, не так ли?

Весна в Лондоне была редким подарком — и город наслаждался ей с жадностью. Люди заполонили парки и набережные, словно вышли на поверхность после долгой зимней спячки. Смех разлетался над газонами, уличные музыканты перебирали струны, дети бегали по пешеходным дорожкам с липкими от мороженого пальцами и разрисованными лицами. Цвела сирень — буйно, пьяняще. Её аромат вился в воздухе. Мелкие соцветия красиво подсвечивались тёплым утренним солнцем. Все будто договорились быть счастливыми. Молодые женщины в платьях, мужчины без пиджаков. Эвелин не любила весну. Слишком много света — он резал глаза, сбивал прицел. В ясную погоду на оптику приходилось ставить фильтры, иначе линза слепила. Слишком много цвета — трава неестественно зелёная, лица слишком румяные, небо слишком синее. Как будто всё было выкручено на максимум. Осень была её любимым временем года. Когда все краски становились приглушёнными, когда воздух был влажным, а асфальт мокрым от дождя или тумана. Осенью всё замедлялось. Осенью было проще исчезнуть. Она шла по парку — медленно, бесцельно. В джинсах, которые сковывали шаг, в футболке, которая прилипала к спине. Рыжие волосы были стянуты резинкой, хвост неприятно щекотал шею — раздражал, как и всё. В прошлом она легко преодолевала по восемь–десять километров за утро, отмеряя дистанции, сбрасывая напряжение. Сейчас же тело ощущалось тяжёлым и чужим. Без тренировок, без режима, без смысла. Как будто она больше не охотница, а просто женщина. В зеркале по утрам она не узнавала себя. Лицо округлилось, привычные синеватые тени под глазами практически исчезли, скулы перестали быть выраженными. Зато появились щёки. Джим не выходил на связь. Уже месяц — или больше. Время текло по-другому. Без него мир стал тише. И как будто лишился всех красок. Всё было каким-то… неживым. Она скучала. По ощущениям, от которых перехватывало дыхание. По голосу возле самого уха, отдающему приказы. По свободе выстрела — выверенного, точного, её. Теперь она — журналистка. Убийства не вписываются в новую легенду. Журналистки не убивают. Они задают вопросы. Записывают. Молчат. Джима не было. Заказов на убийство от него — тоже. Собственные цели… остались ли они вообще? Эвелин впервые позволила себе подумать: а если не остались? А если — и её самой тоже не осталось? Она прошла мимо газетного киоска. Сначала не заметила — была погружена в свои мысли. Но взгляд снайпера, натренированный подмечать детали, зацепился.  На обложке газеты — то самое лицо, которое она только что представляла. Чёрно-белая фотография. Подпись на стекле: ПРИВЕДИТЕ ШЕРЛОКА. С дурацким смайликом в букве «О». И заголовок, жирный, кричащий: ПРЕСТУПЛЕНИЕ ВЕКА? Сердце пропустило удар. Он. Он снова сделал это. Снова вышел на сцену, и сделал это так, чтобы говорить о нём начали все. Он — преступление века. Эвелин провела пальцами по газете, не покупая. Просто коснулась. Осторожно. Почти благоговейно. Как будто касалась его через эту бумагу. Через чернильный след. Она выдохнула. Медленно пошла дальше. Но уже чуть легче. Чуть живее. Эвелин не успела дойти до следующей аллеи, как телефон в кармане дрогнул. Сначала она не обратила внимания — скорее рефлекторно вытащила и разблокировала. Одно сообщение. «Здание суда. 10:00» Она улыбнулась.  Это было первым настоящим «знаком» за долгое время. Не от него. Но через его руки. Через сеть, которую он выстроил. Внутри наконец-то всё трепетало в предвкушении игры, роли, опасности, возможно, встречи. Но не только с Джимом. Другое имя также будоражило. Шерлок. Враг Джима. Центр его плана. Играть рядом с ним — значит косвенно касаться самого Джима. А она хотела касаться. Хотела, чтобы он увидел. Чтобы он оценил. И чтобы, может быть, гордился. Или ревновал. Я сыграю идеально. Пусть он наблюдает. Пусть видит, на что я способна. Ближе к вечеру позвонил Эрик.  Эвелин не хотела общаться с братом — больше нет. Практически всю жизнь они жили в разных мирах, он бы её никогда не понял.  Прошло меньше минуты — звонок повторился. Ругательство сорвалось с губ, но она всё же ответила на звонок. — Ты видела?! — без приветствия. Голос был резкий, обеспокоенный. — Чёрт возьми, Эв, какого хрена происходит?! Он же… он же на всех каналах!  — Эрик, — она старалась звучать растерянно. — Я сама не понимаю. Я просто… Ты же знаешь как мы познакомились. Я ничего не знала. — Господи, Эв… В его голосе прозвучало нечто большее, чем упрёк. Тревога. Страх. За неё. — Я в порядке, — тихо сказала она. — Всё хорошо. — Нет, не в порядке. Я тебя не слышал уже сколько? Несколько месяцев? Ты удалилась ото всех, перестала писать, звонить… И теперь по телеку показывают какого-то психопата, и он — твой парень?! — Не говори так. — Эвелин сжала телефон крепче. — Пожалуйста, просто не говори так. — Где ты? — Голос стал мягче. — Я приеду. Мы поговорим. Эв, ты можешь всё мне рассказать. — Не стоит. — Она едва заметно покачала головой. — Лучше не стоит. Так будет безопаснее. Для тебя. Он молчал. Долго. — Если ты в беде… — Я справлюсь. Эвелин скинула звонок, так и не осознав, что этим жестом окончательно оттолкнула единственного человека, который по-настоящему любил её.  За два дня до игры у двери появился конверт. Обычный, ничем не примечательный, без подписи. Внутри — всего один лист, сложенный пополам. Она бегло прочла напечатанный текст — это оказалась инструкция: как одеться, какие фразы выучить, как их вплести в разговор. Даже — как импровизировать.  Эвелин перечитала текст раз двадцать. Не потому что не могла запомнить — она запомнила с первого раза. А потому что между строчек звучал он. Джим думал об этом. Планировал. Выбирал формулировки. Писал это для неё. В день суда Эвелин проснулась раньше будильника. Секунда — и глаза раскрылись. Без лени, без зевка, без желания поваляться. Пульс зашкаливал от азарта, внутри всё гудело.  На стуле в спальне с вечера лежала одежда. Она собирала её как костюм, как маску, как снайпер собирает винтовку. Тщательно.  Юбка — дорогая, когда-то. Сейчас ткань выцвела, подол чуть перекошен, но фасон был правильный. Приталенная. Эвелин знала, что Шерлок обратит внимание. Именно на это и была ставка. Правильный уровень бедности. Правильный уровень тщания. Белая блузка. Рукава закатаны. Кофта на молнии. Всё собрано нарочно неровно, как будто она старалась, но не знала, как лучше. Значок с надписью «Я люблю Шерлока» она приколола последним — будто забыла и вспомнила в последний момент. Рыжие волосы были заплетены в две неуместные косички. На голове — нелепая шляпа охотника на оленей. Она наклонила голову, чуть улыбнулась — вот теперь всё готово. Эвелин проверила сумку — блокнот, визитка, ручка, диктофон. Всё было на месте.  На выходе она замерла на миг. Проверила замок. Дважды. Почти бессознательно — как в старой жизни, перед убийством. К зданию суда, кажется, съехались представители всех возможных газет, телеканалов, блогов и радиостанций. На тротуаре перед входом толпились репортёры, ассистенты, фотографы и случайные зеваки. Камеры писали прямые эфиры, вспышки били в глаза, кто-то выкрикивал вопросы, пытаясь перекричать общий гул. Эвелин аккуратно обогнула толпу, держась в стороне. Её шаги были точными, целеустремлёнными — и при этом совершенно незаметными. Шляпа, косички, дурацкий значок — всё работало. Её не воспринимали всерьёз. Просто очередная поклонница. В похожих образах были и другие. В этом было что-то комичное — и в то же время гениальное. Джим знал, какой костюм выбрать. Он не только скрыл её лицо — он сделал её невидимой. Эвелин стояла в тени колонны, как одна из десятка настоящих фанаток, затаив дыхание в ожидании. Взгляд выхватил его из толпы моментально. Высокий, резкий, сосредоточенный. Шерлок Холмс двигался, как гончая, учуевшая след: быстро, мимо людей, будто их не существовало. «Сейчас», — подумала она, и оттолкнулась от стены. Эвелин шла за ним. Не слишком близко, не слишком далеко — ровно так, как привыкла сопровождать цель. Только теперь цель была не для устранения, а для изучения. Она делала это раньше. Много раз. Но не так. Не с таким дыханием. Не с таким азартом. Он толкнул дверь мужского туалета плечом и скрылся за ней. Эвелин замерла.  Люди проходили мимо, не обращая внимания. Секунда. Другая. Каблуки — невысокие, но всё же. Она перенесла вес на подушечки стоп. Шаг — с носка, как учили. Снайперское движение. Ни стука обуви, ни шороха ткани. Даже блузка почти не шелестела. Она скользнула внутрь — бесшумно. Мир моментально сжался. Гул толпы остался снаружи. В уборной была только тишина.  В двух метрах от входа — перегородка. Узкий угол между умывальником и стеной. Если встать вплотную, со стороны кабинок её не будет видно. Через сорок шесть секунд дверь кабинки скрипнула. Быстрые шаги — в сторону раковины. Длинные пальцы коснулись крана, тишину разрезал звук текущей воды. Идеальный момент, чтобы выйти.  Шерлок поднял глаза на зеркало. Увидел собственное отражение — и за ним. Косички, шляпа, прямой взгляд.  Он не успел произнести ни слова.  Эвелин нарочно уронила сумку — как будто та просто выпала из рук. Глухой звук. И сразу после, на выдохе, почти шёпотом — с ноткой неловкого волнения, короткая фраза из инструкции:  — Неужели, вы?  Шерлок повернул голову в её сторону. Взгляд скользнул быстро — по лицу, значку, одежде. Не такой цепкий, как у его брата. Возможно, дело в эмоциях. — Вы спутали туалет. — произнёс он с раздражением.  Эвелин ответила голосом, в котором звучали те самые обволакивающе-томные нотки, которые просил Джим: — Я ваша фанатка. Шерлок повернулся к ней. — Разумеется. Кажется, именно так — с этим усталым превосходством — говорил Майкрофт. Тот же оттенок. Та же снисходительность. — Я прочла о вас всё: и газеты, и блог, — продолжила Эвелин, делая шаг вперёд. Она нарочно нарушила дистанцию.  Рука скользнула к молнии на кофте. Плавно — но не слишком сексуально, а как попытка понравиться. Молния звякнула, открыв линию декольте. Шерлок бросил короткий взгляд вниз — и снова на неё. Эвелин произнесла следующую реплику, сохраняя тон: — Вы не распишитесь на блузке? Она сделала короткий шаг, ещё сильнее нарушая границы, и протянула ручку. Между ними оставалось сантиметров сорок — не больше. Их взгляды встретились. И впервые — удержались. Шерлок снова скользнул взглядом вниз. На долю секунды. — Есть два типа фанатов, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Что? — Эвелин ответила голосом, в котором всё ещё звучали обволакивающие, мягкие нотки. Она не спешила моргать. Не отводила взгляда.  — Первый — «Поймай меня, пока я не убил снова». — Ага, — с чуть более живой интонацией отозвалась Эвелин. — А второй тип? Она всё ещё держала ручку. Левая ладонь — на молнии. — Те, что стерегут тебя возле дома. Её губы дёрнулись в глупой широкой улыбке.  — И какой же я тип? Шерлок изучил её внимательнее.  — Никакой. — То есть? — чуть удивилась Эвелин. — Вы вообще не фанатка. — Голос Шерлока стал жёстче. — След у вас на руке от края стола. Вы печатаете быстро, в спешке. Она опустила взгляд вниз и немного разочарованно спросила: — Это всё? — На запястье чернильное пятно. И левый карман жакета — оттопырен. Эвелин поймала его взгляд, медленно улыбнулась — почти по-настоящему. — И о чём это говорит? Шерлок взял её руку. Бесцеремонно. Поднёс к лицу. Вдохнул. — Пятно поставлено нарочно. Масляная основа, типографская краска. Нанесено указательным пальцем. Вашим. Журналистка. Значит, вы не из типографии. Вы хотели меня проверить. Её улыбка стала шире. Внутри — азарт. Почти восторг. — И вы с блеском прошли проверку. — То есть я справился с ролью «Шерлок Холмс, человек под кепкой»? А я — с ролью «журналистка, а не киллер». — Китти, — произнесла она. — Райли. Сняла нелепую шляпу. — Весьма рада знакомству. — Нет. Это я ответил на ваш вопрос заранее. Никакого интервью. Уговаривать меня нет смысла. Он двинулся к двери. Эвелин сделала шаг за ним. — У вас с Ватсоном платонические отношения? — в голосе появилась другая интонация — уже репортёрская. — Ваше «нет» можно и к этому вопросу отнести? Шерлок почти взялся за ручку двери — но она опередила его, вылезла вперёд и надавила ладонью, перекрывая выход. Снова слишком близко. Игра на грани. — Я к тому, что о вас ходит много-много разных слухов. Она аккуратно вложила визитку в нагрудный карман его пиджака. Пальцы коснулись груди. — Наверняка в какой-то момент вы поймёте, что вам нужен человек, который напишет правду. Он смотрел на неё. Не отступал. — И вы уверены, что годитесь для этого? — Я очень умна. — почти выкрик.  — Умны, вот как. Журналист-следователь. Что ж… вот я перед вами. Что вы видите? Шерлок отступил, разрывая прикосновение. Ты всё видишь, Шерлок. Отмечаешь: юбку, пятно, осанку. Твои глаза сканируют быстрее, чем я моргаю. Но ты не видишь главное. Всё, что я делаю — дозировано и рассчитано Джимом. Нарушение границ. Нарочитая нелепость. Томный голос, прикосновения, декольте, на которое ты всё равно взглянул. Я не пытаюсь убедить тебя. Я перегружаю. Сбиваю твой фокус. Чтобы ты разоблачил меня — и удовлетворился этим. Чтобы ушёл с чувством победы. — Что? Нет? — с лёгкой издёвкой сказал Шерлок. — Ладно, моя очередь. — Я вижу человека, который никак не добьётся успеха на службе. Он начал обходить её по кругу. — На вас довольно дорогая юбка, но она перелицована. Причём — дважды. Это ваша единственная выходная юбка. Он остановился перед ней. — Далее — ногти. Вам не по карману частый маникюр. Вы скорее голодны, чем умны. И вы определённо не внушаете мне доверия. О, вот здесь ты прав. Доверять мне не стоит. Он взял диктофон, медленно поднёс к губам и произнёс, чеканя каждое слово: — Вы мне омерзительны. Затем вернул его — и ушёл.  Эвелин осталась одна. Ей больше не нужно было контролировать мимику. Губы дрогнули. уголки приподнялись. Хищная улыбка, почти как у Джима. Не хватало только его угрозы во взгляде.  Она была восхищена. Не собой. Нет.  Она восхищалась Мориарти.  Он выяснил, как думает Шерлок. Где у него слепые зоны. Чем его перегрузить. Это Джим месяц сидел в камере Майкрофта и выудил нужные детали.  Эвелин провела ладонью по волосам, сдерживая смех. Не облегчения — восторга. Она подняла сумку с пола, выпрямилась. Её поза снова стала небрежной, чуть неуверенной. Китти Райли вернулась. Но не полностью. От мысли, что она вот-вот увидит Джима, внизу живота расползалось тепло. Она вышла из туалета и направилась в зал суда.  Эвелин вошла в зал, стараясь не привлекать внимания.  Она заняла место в самом конце, на верхней скамье. Обозревала всё как с вышки, как с прицела.  Чуть ниже, в диагонали, сидел Джон Ватсон. Он услышал стук её каблуков и обернулся. Посмотрел через плечо — взгляд короткий, настороженный. Их глаза встретились лишь на долю секунды. Она чуть кивнула. Джон не ответил. Только медленно отвернулся. Эвелин перевела взгляд в центр зала.  Светло-серый костюм, белоснежная рубашка, идеально зачёсанные назад волосы. Ты снова идеален. Даже отсюда видно, как ты стоишь: прямо, расслабленно, с долей насмешки. Ты не защищаешься. Ты блистаешь. На скамье свидетелей стоял Шерлок.  — Как вы можете охарактеризовать этого человека? — донёсся голос обвинителя. — Его характер. Зал замер. Все взгляды обратились к Шерлоку. Эвелин села чуть ровнее. Руки скрестила на коленях, небрежно, по-журналистски. Лицо оставалось спокойным, но внутри росло напряжение. Мне же удалось вызвать в тебе раздражение? Ты перенесёшь его сюда? Будешь срываться на вопросах? — И как давно… — начал спрашивать обвинитель. — Нет-нет, не надо. Это очень плохой вопрос. — отрезал Шерлок. — Мистер Холмс! Он уже закипал. — Мы виделись дважды. Пять минут. Я наставил на него пистолет — он попытался меня взорвать. Кажется, между нами что-то было. Эвелин видела, как Джон Ватсон прикрыл лицо рукой. Словно ему стыдно за друга. Словно он хотел исчезнуть. А Шерлок продолжал. — Двух минут было бы достаточно. Пяти — с головой. Судья попытался успокоить его. Но Шерлок не унимался: — Правда? Один библиотекарь, два учителя, старшина — врач, училась за границей… Он сорвался. Совсем. Голос стал резче, жесты — отрывистыми. Шерлок перечислял присяжных, раскрывал их тайны, настаивал на своей правоте. Эвелин еле скрывала улыбку. Ты не справился, Шерлок. Ты ведь не должен был терять контроль. Но ты злишься.  Она знала: Джим сейчас доволен. Даже не видя его лица, чувствовала это. Этот суд был не о Мориарти. Он был о Шерлоке — и о том, как его можно сломать. Второе заседании назначили через четыре дня. Эвелин пришла раньше — до начала заседания. Поднялась наверх и выбрала место в первом ряду, прямо за скамьёй подсудимого. Так, чтобы видеть Джима. Так, чтобы быть чуть выше, почти за спиной. Как тень. Как защита. Она не знала что будет дальше, не знала деталей, не знала финала. Только свою роль — быть. Сидеть. Смотреть. Судебный зал заполнялся: адвокаты, пресса, присяжные. Лёгкий гул, перестуки каблуков, шелест бумаг. Всё это казалось фоновым шумом, пока не вошёл он. Джим двигался как человек, который не может проиграть. Спокойно, с едва заметной насмешкой в каждом шаге.  Защита сказала, что у них нет ни одного свидетеля.  Эвелин вздрогнула. Она думала, что хоть кто-то выступит. Скажет что-то в его пользу. Но нет. Никого. А если его посадят? Она сразу отогнала эту мысль.  Джим повернул голову через плечо. Заметил Эвелин. Или Джона, который сидел за ней. Его лицо изобразило странное выражение — словно он хотел сказать: «ну… вот как-то так».  Судья начал: — Джеймс Мориарти обвиняется в попытке ограбления… Присяжные удалились для принятия решения. Прошло всего шесть минут, когда они вернулись. Шесть. Старшая встала: — Решение единогласное. Эвелин почти не дышала. Пальцы судорожно сжали ручку — так сильно, что пластик хрустнул. Она едва не уронила её, но перехватила в последний момент. — Невиновен. Он сделал это. Он и правда сделал это. Никакой речи защиты. Ни одного свидетеля. Ни малейшего доказательства невиновности. И всё же — невиновен. Эвелин не могла отвести взгляда от его силуэта. И не хотела. Если бы он обернулся сейчас — она бы… Да что угодно. ​​Пальцы вцепились в сумку на коленях. В теле — дрожь. Слепой, пьянящий восторг. Так, должно быть, захватывает дух у фанатиков, когда они видят чудо. Она не знала, что произошло дальше. Отпустили ли его сразу? Задержали ещё на несколько часов? Проводили ли какие-то процедуры, разговоры, оформляли ли бумаги? Или он просто встал со скамьи подсудимых — и ушёл. Свободный. Победивший. Эвелин не знала ничего. И не могла спросить. Вернувшись в террасный дом, переоделась в свободную рубашку, заварила чай, но не притронулась. Села на диван с книгой — старым томиком «Обещание» Фридриха Дюрренматта — и почти не читала. Страницы пролистывались, буквы сливались в туман. Мысли всё время возвращались к залу суда. К его спине. К тому, как он обернулся. К приговору. Ближе к ночи в дверь позвонили. Эвелин вздрогнула, сердце тут же заколотилось. Она подошла к двери, затаив дыхание. Открыла. На пороге стоял Джим. Он прошёл внутрь, не дожидаясь приглашения. Как будто знал, что дверь для него — всегда открыта. Неспешно оглядел дом. Кажется, чуть поморщился. Затем повернулся к Эвелин, стоявшей у закрытой двери. Он быстро сократил расстояние, её спина неприятно ударилась о деревянную поверхность. Его губы впились в её. Ладони обхватили её лицо, грубо, словно проверяли, действительно ли она живая. Эвелин отозвалась сразу, без сомнений. Её тело — тёплое, податливое, почти трепещущее рядом с ним.  Его пальцы скользнули под рубашку, вдоль бока — там, где раньше кожа натягивалась на рёбра. Теперь она стала мягче. Линия талии уже не такая острая. Бёдра — плотнее. Ему это не нравилось. Он отстранился на долю секунды, провёл рукой по её животу. Смотрел прямо в глаза, почти без выражения. Затем произнёс: — Надеюсь, ты быстро вернёшься в форму. Эвелин не поняла. Или сделала вид. Улыбнулась, прижалась губами к его шее. Пальцы вплелись в его волосы. Она решила, что это забота. Что это — его способ говорить, что он неравнодушен. Она потянулась к нему, но он вдруг выдохнул — негромко, резко, как будто отрезал что-то. — Нет. — Джим сделал шаг назад. — Если мы сделаем это, ты подумаешь, что это про чувства. — А это не так? — тихо спросила она, не отводя взгляда. Он чуть усмехнулся. — Это… инерция. Победа. Адреналин. Ты блистательно сыграла. Я — тоже. Мы заслужили друг друга, не так ли? Он говорил легко. Но в голосе было что-то странное.  Джим прошёл в спальню, опустился на кровать. Эвелин подошла ближе. Неуверенно. Легла рядом. Он не отстранился. Они лежали почти не касаясь, почти не дыша. Из окна проникал тусклый свет фонаря, скользил по полу, по его запястью, по щеке Эвелин. — Я скоро уйду, — тихо сказал Джим. — Почему? — её голос был шёпотом. — Майкрофт, — коротко. — Он, вероятно, снова захочет поговорить. Эвелин медленно повернулась к нему. — О чём? Он смотрел в потолок. Уголок его губ чуть дёрнулся. — О том, что я передал Шерлоку. Эвелин ничего не ответила. Знала, что Джим ничего не расскажет. Она долго боролась со сном, но напряжение спало, дыхание стало ровнее. Её веки дрогнули один раз, потом другой.  Когда он понял, что она спит, — повернулся на бок, лицом к ней. Смотрел молча. Несколько минут. Практически не моргал. Не удержался — протянул руку. Пальцы едва касались её кожи — у основания шеи, там, где биение пульса особенно заметно. Слишком тихо, слишком осторожно, чтобы разбудить. Он провёл кончиком пальца по линии ключицы, задержался у изгиба плеча, пересёк локоть и легко скользнул по запястью — как будто измерял амплитуду чего-то. Ритм. Темп. Он дотрагивался до неё как до чего-то временного. Как до чего-то, что надо выучить наизусть. Пока есть возможность. Вдохнул запах её кожи. Едва заметно. Не как мужчина. Как хищник, запоминающий след. И как тот, кто знает: скоро этого не станет. Ладонь задержалась на её ребрах. Джим чуть надавил, вновь ощутил подушечками пальцев податливую мягкость. — Ты не вернёшься в форму, — прошептал он почти беззвучно, одними губами. Он не звучал злобно. Не презрительно. Но в голосе было что-то, что слышат только смертельно больные в свою последнюю ночь. Джим убрал руку, снова откинулся на спину. Смотрел в потолок. В глазах было что-то нечитаемое. Как на допросе. Как в суде. А потом он закрыл их. Не для сна — скорее, чтобы увидеть её силуэт в своей памяти. Чтобы убедиться, что он всё запомнил.