Глава III. Сердце?

— давай, расцарапай мне спину, чтобы добраться до сердца.

— Что Вам нужно? — она открывает дверь не полностью, чтобы не позволить мужчине сразу оценить её скромное место обитания, её место спокойствия, её дом. Кьяра прислоняется плечом к косяку и прячет за дверью руку, в которой всё ещё держит нож. Пусть гостей она не ждала, особенно того, который к ней пришёл, но и убийство — не самый разумный вариант развития событий. Вряд ли ей даже удастся это совершить, учитывая крепкое тело Профессора и её хрупкое. Мужчина, возвышаясь над ней как минимум на одну голову, показательно поднял простой бумажный пакет, и Кьяра, посмотрев на тот, вздёрнула бровь. Она чувствовала себя просто ужасно: было одновременно и жарко, и холодно, голова раскалывалась, и кожа словно горела, но была бледной, почти прозрачной, из-за чего слишком сильно выделялись синие вены. Профессор скользит взглядом по девушке, особенно задерживаясь на лице: уставший взгляд, бледные, потрескавшиеся губы, впалые щёки. — Ты продолжаешь делать вид, что ничего не понимаешь. Меня это забавляет, — честно признаётся, сверкая тёмными глазами. Из-за отсутствия освещения в коридоре, где он стоит, но приглушённого тёплого света из кухни квартиры Кьяры, мужчина кажется ещё более опасным, и девушка инстинктивно сжимает рукоять ножа крепче. Главная причина такого состояния. Главный герой всех кошмаров. Личный яд. Её запретный плод. Детектив не любила Библию, она хотела забыть то, что в ней читала, чтобы отпустить то, что гложет, но перед глазами яркие образы: красивейший сад, Дерево познания добра и зла, змей-искуситель и сочный яблочный сок. Запретный плод желанен, и он стоит прямо перед ней — стоит лишь протянуть ладонь и можно коснуться этих непослушных, но почти всегда прилизанных волнистых волос, обвести пальцем пухлые губы, прямой нос, провести по острой линии челюсти, огладить шею. Чтобы почувствовать, понять и наконец осознать, кто он, в чём смысл его существования, чем он занимается. — Кто ты такой? — заветный вопрос, крутящийся на языке, вырывается наружу. И Профессор смеётся. Тихо, хрипловато, но искренне, будто его действительно это забавляет. Забавляет её вопрос, её нетерпеливость и желание узнать всю правду, такой, какая она есть. — Не впустишь? — мягко и настойчиво. Он делает шаг вперёд, оказываясь почти вплотную к двери, и смотрит, смотрит, смотрит в глаза напротив, пытается их прочитать, понять. А она делает то же самое. Глаза многое могут сказать. Глаза — предатели. Они выдают то, что голос зачастую никогда не произнесёт. Ей хочется много спрашивать и говорить, чтобы перестать мучаться, перестать ворочаться на постели и просто смотреть на потолок в ожидании озарения. Но пока что только взгляды, а благодаря им немые разговоры, после которых в голове ни единой здравой мысли, а на душе болезненное ощущение чего-то надвигающегося прямо на неё, словно шторм. Кьяра опускает голову, на мгновение прикрыв глаза, перед которыми тут же проносятся известные только ей образы, и медленно, боязно открывает дверь шире. Ей кажется, что она впустила мужчину не просто в квартиру. По ощущениям — в собственную жизнь.

* * *

В пакете оказываются, что удивительно, лекарства, а также красное дорогое вино, шоколад в красивой упаковке и лапша быстрого приготовления. Девушка сидела за столом на кухне и наблюдала за движениями Профессора, который пусть и оказался здесь впервые, но делал всё, что ему нужно так, словно прожил в её квартире минимум неделю — он находил все приборы, посуду, прекрасно справлялся с приготовлением еды и ещё ни разу за прошедшие десять минут не взглянул на неё. Хотя раньше смотрел, разглядывал, всматривался. И она к этому привыкла. Они молчат, и эта тишина не кажется напрягающей, скорее просто непонятной. Кьяра знала, что он если не уверен, то наверняка догадывается обо всём: о её работе, личности, планах и конечной цели. Но молчит и готовит на её собственной кухне поздний ужин для них двоих. Когда Профессор вошёл, он ничего не сказал ни насчёт множественных замков на двери, ни насчёт ножа в её руке, рукоять которого она сжимала до побеления. Просто прошёл мимо и стал хозяйничать, даже не спросив банального разрешения. Хотя она уже не была уверена, что ему хоть на что-то разрешение это вообще нужно — для него все двери открыты. В буквальном и переносном смыслах. — Ты думаешь, что я отравил еду? — интересуется мужчина, и Кьяра наконец возвращается в реальность. Он сидит прямо перед ней, смотрит в глаза, и ей в нос резко ударяет запах еды. Опустив взгляд, видит тарелку приготовленной лапши. — Ты видела, как я готовил, Кьяра. Я бы не стал делать ничего того, что навредит тебе. — Нет аппетита, — сухо отвечает и отодвигает ужин подальше от себя. — Ты выглядишь болезненно, тебе нужно поесть, — с нажимом говорит и двигает тарелку обратно. — Что Вы здесь забыли? Зачем это всё? Вам ведь что-то нужно от меня, — вздыхает, прикрыв на несколько секунд глаза. Голова по-прежнему раскалывалась, будто бы её ударили чем-то тяжёлым. И сидеть на кухне в этот момент напротив своей же цели, когда ей плохо, тревожно, когда мысли в ужасном беспорядке — отвратительная идея. — Не могу не сказать, что иногда меня сильно раздражает твоя способность оставаться такой безэмоциональной и разумной. — Воля судьбы такова, что присуща всем тварям разумность. В тёмных глазах Профессора вспыхивает искреннее восхищение, и на губах тут же возникает довольная усмешка. — С каждой нашей встречей я влюбляюсь всё больше. Ты цитируешь древнегреческого врача и философа… Я в восторге. Выйдем на балкон? Я очень хочу курить. — Нет, — она морщится. — Не смейте курить в моём доме. Он понимающе кивает и закручивает на вилке лапшу под её внимательным взглядом. Профессор намеренно игнорировал все её вопросы, относящиеся к цели визита или ей самой, но чего он этим добивался? Она ведь не забудет, не отстанет. Если не получит ответы — сама найдёт их таким образом, который его вряд ли устроит. На мизинце правой руки детектив замечает золотую печатку и пытается рассмотреть, что именно там изображено, но мужчина, заметив чужой интерес, намеренно отворачивает руку так, что распознать изображение становится невозможным. Она поднимает хмурый взгляд и встречается с глазами, искрящимися смешинками. — В тот день, когда мы поцеловались, — на последнем слове Кьяра кривится и сжимает губы в тонкую линию, даже не собираясь скрывать отвращения и недовольства, которые испытывает, только лишь вспоминая о произошедшем. — Я сказал тебе не строить из себя дуру, Кьяра. И ты, наверное, решила проигнорировать меня, но, поверь, это большая ошибка. «Вы — самая большая ошибка в моей жизни» — думает Кьяра, никак не меняясь в лице. Смутно она почти понимает цель визита: он всё знает. Если уж не всё, то ему определённо известен род её деятельности. — Тогда давайте и Вы не будете прикрываться дружелюбность и влюблённостью, — детектив даже слышать это слово не может. И не хочет. — А сразу выложите всё, что Вам от меня нужно. Будем говорить как взрослые люди, правильно? — Ты слишком невозмутима даже в такой ситуации. — В какой ситуации? — вскидывает брови, моментально зацепившись за чужие слова. — Компроментирующей. Я знаю, кто ты, Кьяра, а ты знаешь, что я это знаю. Ты хочешь понять, кто же я на самом деле, чем занимаюсь, но не можешь, потому что я раскусил тебя раньше. — Хотите отобрать работу? — сухо спрашивает, отводя глаза в сторону. Она сцепляет руки в замок и кладёт перед собой на стол, словно бы это поможет ей лучше соображать. — Что ж… — Профессор вздыхает и откидывается на спинку стула, буравя девушку тёмными глазами. Кьяра почти физически ощущает тяжёлый взгляд на себе и с удивлением отмечает, что кожа на руках покрылась мурашками. — По-взрослому, так по-взрослому. Атмосфера на кухне тоже меняется: минуту назад детектив всё ещё чувствовала, что она хозяйка не только квартиры, но и положения, в котором они оказались, а теперь это не так. Теперь мужчина стал представлять реальную угрозу — от него хочется держаться подальше. В другом городе, стране, а ещё лучше на другом конце земли. — У меня нет ничего, что я могла бы Вам дать, Профессор, — честно признаётся Кьяра. У нет нет каких-либо важных знаний, ценностей или способностей. Она посредственная, как и большая часть населения их планеты. — О, ты правда так думаешь? — усмехается уголком губ и привычно тянется в карман за сигаретой, но останавливается на полпути и кладёт руки перед собой на поверхность стола, практически повторяя Кьяру. — Я это знаю. — У тебя есть. Ты. Это всё, что я хочу. — Вы ведь понимаете, что это не смешно? — и теперь она напрягается, потому что что-то в его голосе, в его тоне, глазах заставляет внутреннее сжаться. Кьяра ловит себя на том, что собственное дыхание становится чуть поверхностным, плечи — приподнятыми, будто она готовится к удару, которого не последует. Профессор не станет рисковать, но тело ведь не обманешь: оно помнит, как однажды другой мужчина, глаза которого были такими же, сделал то, что простить нельзя. Карие глаза разбегаются, анализируя каждую деталь, каждый вздох, шорох или взгляд, хотя мозгом детектив понимает: Профессор ничего не сделает, он даже не двигается, а лишь просто с ней говорит. Но что-то в нём, расслабленно сидящем напортив в неизменном чёрном пальто, заставляет мурашки бежать по всему телу. И голос, родной и обеспокоенный, шепчет: «будь осторожна». Это необъяснимо. Это инстинкт самосохранения. За неё говорит опыт. Многолетний и травмирующий. — Страшно? — вкрадчивым шёпотом интересуется, наклоняясь ближе. Она молчит, не поднимая взгляда. Бей, беги или замри — крутятся в голове большими буквами. Да, ей страшно и тревожно, и всё это вызывает человек, даже не делающий ничего криминального. Профессор как будто за секунду перемещается к ней, встаёт почти вплотную и властно дёргает за подбородок, вынуждая посмотреть в лицо. Чужие пальцы больно впиваются в кожу лица, но нужно терпеть, потому что боль показывать врагу нельзя — он обязательно этим воспользуется тогда, когда ты окажешься наиболее уязвим. — Я Вас ненавижу. — Двадцать четыре года назад ты тоже самое говорила убийце своего младшего брата? — на губах расцветает холодная усмешка и в тёмных омутах ни грамма сожаления или жалости. Её глаза расширяются, и дыхание сбивается. Перед глазами непроизвольно возникают воспоминания, размытые образы. В груди всё сжимается. — Что Вы?.. — Кьяра пытается убрать руку с подбородка, схватившись за предплечье, смотрит на него пылающими от ненависти глазами, но встречает лишь до дрожи ледяной океан, моментально её остужающий. Профессор медленно гладит большим пальцем по щеке и всматривается куда-то сквозь девушку, но после отмирает. Возвращает пальцы на подбородок и притягивает к себе — не грубо, но и не оставляя никакого выбора. Детектив хватается за его пальто, натягивая его на себя, чтобы удержаться на месте, и замирает, когда губы, холодные, почти безжизненные, но настойчивые прикасаются к её собственным. Она не сопротивляется, не отвечает — просто позволяет. Пальцы чуть разжимаются, но не исчезают полностью, давая почувствовать, что каждое движение контролируется. В этом поцелуе нет страсти, нежности, в нём попросту нет чувство, а лишь власть. Профессор вдыхает её, как сигаретный дам, наслаждаясь удобной ему покорностью и дрожью женского тела в собственных руках. Он этим упивается, впитывает в себя каждую секунду. Их поцелуй — как грубый удар под рёбра. Кьяра словно и не здесь вовсе. Губы приоткрыты, взгляд размытый, сосредоточенный на чём-то, что глубоко внутри самой девушки прячется, что она никак не может найти. Она пытается убежать от того, что происходит на её же кухне, но её не отпускают. Чужой язык скользит по её зубам, губам, словно пытаясь забрать тепло. Когда Профессор отстраняется, то всё, что девушка чувствует — будто её только что обокрали. Он медленно проводит большим пальцем по нижней губе, стирая свой вкус, рассматривает лицо и снова целует. Снова, снова и снова. Заставляет дрожащую Кьяру оперится руками о стол позади неё и открыть рот шире, чтобы позволить языку проникнуть глубже. И тело её предаёт: спина выгибается и пальцы лишь сильнее впиваются в дерево, она прижимается к мужчине ближе неосознанно, будучи ведомой им же самим. Его руки скользят по её бокам, то замедляясь, чтобы пересчитать рёбра, слишком ощутимые даже под тканью одежды, то сжимая резко настолько, что она жмурится от пронзающей боли. Снова, снова и снова — всё только по его воле, по его желанию и указке. Профессор снова отстраняется, убирает руки от её тела, чтобы затем вернуть их на подбородок. С усмешкой рассматривает влажные, опухшие губы, дрожащие ресницы и по-прежнему яркий, почти огненный взгляд, направленный на него. Мужчина проводит пальцем по шее и чувствует, как бешено бьётся там пульс, но от страха ли? — Чувствуешь моё превосходство? — шепчет, склоняясь ближе, снова еле касаясь губами других, таких притягательных и желанных. — Чувствуешь власть, которую я имею над тобой, Кьяра? Я знаю всё, что ты хотела скрыть и узнаю об этом, если вдруг попытаешься снова. Любая твоя тайна окажется в моих руках. Детектив крепко зажмуривается. Она проиграла, и они оба это хорошо понимают. В его руках действительно огромная власть, и от Профессор невозможно ни скрыть что-то, ни скрыться самой. Кьяра может пытаться строить из себя детектива, гения, хладнокровного человека, но в эту самую минуту, в этот день прямо на её кухне все силы оказались напрасны. Она не убежит, потому что уже слишком поздно. Слабая. Беззащитная. Беспомощная. Ей стоило отказаться от дела, стоило прекратить свою деятельность и просто уехать туда, где ей хорошо. Где ей хочется оказаться прямо сейчас под угрозой опасности. Она хочет домой. В тот дом, где её ждут воспоминания, вскрывающие душу и сердце, причиняющие невероятную, пожирающую боль. Где её ждёт детская комната, принадлежащая любимым младшим сёстрам и брату. Где её ждёт одиночество. Где она каждый раз, как первый, медленно погасает. — Отпустите меня. — Поздно, Кьяра, уже слишком поздно об этом думать… Прямо сейчас в его руках она вся полностью, и Профессор может придумать что угодно, абсолютно любые вещи, но всё, что он делает — целует. Так просто, словно это стало для них уже обыденным. Наклоняется и сам прижимается губами к чужим, плотно сжатым. Мягко прижимается и расцеловывает нос, лоб, щёки со странной нежностью, заботливостью, которая в контексте их отношений и обстановки неуместна. Но она есть. И девушке хочется плакать, хочется закрыться и разрыдаться, закрыв лицо в ладонях, потому что вот и пришла её личная погибель. Чёрт.