Глава 47: Три глагола

Трубку взяли после второго гудка. Мгновенно. Безмолвно. Ира знала, что он просто держит ее у уха, не произнося ни звука, пока она не начнет. — Антон? Это я. Ира. Тишина на том конце была плотной, но не пустой. Она чувствовала его внимание, казалось физически, волнение усиливалось. — Привет, — его голос был низким, чуть хрипловатым, как скрип несмазанной двери. Никаких вопросов. Он ждал. — Я... мы... — Ира сжала телефон, глядя в свой кондитерский блокнот, где вместо рецептов кружились каракули тревоги. Скажи сразу. — Лена хочет устроить вечеринку. Двадцать третьего. У меня дома. Для... ну, типа для мальчиков. Ромы и... тебя. Если хочешь. — Она выдохнула, торопливо добавляя, пока не передумала: — И Даша приедет, наверное. И Юля. И... Дима. Дима тоже придёт. Тишина на другом конце стала другой. Гуще. Напряженнее. Не просто ожидание, а осознание. Ира почти физически ощутила, как за этим молчанием Антон схватывает суть: Лена, вечеринка, квартира Иры – это фон. Главное – Дима. Дима, который учил Рому. Дима, который знал его "звездное" прошлое. Дима, который был живым памятником тому, от чего Антон сбежал. Дима, который хотел поговорить. Все эти годы избегал – и вот теперь его заманивают в ловушку тепла, имбирных пряников и неловких взглядов под предлогом праздника, которого он не признавал. — Дима, — повторил Антон. Одно слово. Без интонации. Но в нем было все: узнавание, оценка угрозы, холодный расчет. Потом короткая, режущая пауза. — Зачем? Вопрос был не о вечеринке. Не о подарках или угощениях. Он был о его присутствии там. Зачем ему, Антону, приходить туда, где будет Дима с его неминуемыми вопросами, с его теплом, которое обжигало хуже холода? Ира почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он видел насквозь. Всегда видел. — Потому что... — она искала слова, не находя честных. Не могла же сказать: "Потому что Лена манипулирует мной, используя тебя, а я не смогла отказаться". — Потому что Рома будет рад. Даша скучает. И... — Голос ее дрогнул, выдавив самое важное, самое личное, почти шепотом: — ...и потому что ты не пришёл тогда. Молчание. Густое как смола. Она услышала его вдох – медленный, шумный, как будто он поднимал что-то тяжелое. Прошлая неделя. Порог. Его тень у тополя и беззвучное отступление. Его клятва, данная в тепле ее квартиры, и его же собственная неспособность ее исполнить. Ответственность – холодная, неудобная гиря – опустилась на него. Он дал слово. Нарушил. Теперь это висело между ними, невидимым грузом. — Рома будет? — спросил он вдруг, резко. Не о Диме. О Роме. — Да, — удивилась Ира. — Конечно. Лена уже, наверное, ему сказала... Он обрадуется. Еще одна пауза. Короче. Решительнее. В голове Антона мелькнул образ: Ира в своей квартире. Рома рядом. Веселый, неуклюжий, весь в чувствах, которые он больше не мог скрывать. Дима где-то там, со своими вопросами. Лена, которая все подстроила. Юля, которая все видит. Ира – одна посреди этого, с ее тихой уязвимостью, с ее доверием, которое он уже обманул один раз, не прийдя. Защита. Глухая, инстинктивная потребность встать между ней и... всем. Между ней и неловкостью вечеринки, между ней и Ромой, который мог наломать дров своими чувствами. Он не мог оставить ее там одну. Не после того, как уже подвел. Не с Ромой, который смотрел на нее, как на "чудо". Даже если это значило войти в комнату, полную нежелательных взглядов и прошлого. — Хорошо, — сказал Антон. Твердо. Без колебаний. Это был не согласие на праздник. Это был обет солдата, идущего на нежелательный пост. — Я приду. Во сколько? Ира выдохнула так, будто несла огромный камень, и он вдруг растворился. — В семь? Мы... будем готовить что-то, наверное. Не знаю... Лена организует. — Хорошо, — повторил он. — В семь. — Пауза. Еще короче. В ней слышалось что-то почти человеческое. — Не волнуйся. Он положил трубку. Первым. Как всегда. Ира стояла, прижимая к уху уже безмолвный телефон, слушая гул в линии. "Не волнуйся". Два слова. Три глагола за весь разговор: "Это я", "Зачем?", "Хорошо", "Приду", "Не волнуйся". Но за ними стояла буря: ответственность за сломанное слово, холодный расчет угрозы в лице Димы, и та глухая, необъяснимая потребность быть рядом, чтобы прикрыть ее спину. Даже если это значило войти в самое пекло – в ее дом, полный людей, и в свое собственное, давно замурованное прошлое. Он придет. Не ради вечеринки. Ради нее. И ради того, чтобы Рома не остался с ней наедине.