Глава 1

      Лениво размышляя о начале своего седьмого курса в Хогвартсе, Главная староста школы Гермиона Грейнджер оглядела почти опустевшую гостиную и осталась довольна. Она сидела на удобном диванчике, поджав под себя ноги и с интересной книгой на коленях, а в соседнем кресле устроился Гарри.       Мыслями Гермиона была в далёком прошлом. Ей на ум снова пришли события их третьего года в Хогвартсе. По странному совпадению обстоятельств, сбежавшего было Хвоста тогда всё-таки поймали. Причём это были авроры, и настигли они его в тот момент, когда он уже собрался покинуть Великобританию. Ну и благодаря этому, как подозревала Гермиона, им удалось предотвратить ту причинно-следственную цепочку событий, которая могла привести ко многим смертям и потерям. Так что пусть Гарри в своё время и попал в целую кучу передряг и сотворил немало всякой ерунды, последние годы их учёбы в Хогвартсе оказались на удивление спокойными.       Гермиона провела ладонью по обложке любимой книги, намереваясь в полной мере расслабиться и насладиться тишиной в компании лучшего друга, уютного тепла камина и «Истории Хогвартса», однако её с таким трудом достигнутое спокойствие было грубо нарушено Роном и Лавандой, которые шумно влетели в гостиную через входную дверь. Они завалились в обнимку, весело хихикая и, по-видимому, вообще не заметили Гарри и Гермиону, спокойно сидящих на своих местах. Волосы Лаванды были растрёпаны, а на шее у Рона красовались кое-какие интересные отметины, которые он, несомненно, всеми силами попытается скрыть после завтрашнего пробуждения.       Гермиона оторвалась от своей книги и кинула на Гарри раздражённый взгляд. Почему, как только она собиралась расслабиться и приятно провести время, так этому сразу что-то мешало? И почему в последнее время это всегда была какая-нибудь слипшаяся бёдрами или, ещё хуже, губами парочка? Она, конечно, не питала неприязни или какого-то тайного влечения ни к Рону, ни, в частности, к Лаванде, но у Гермионы потихоньку создавалось такое ощущение, что куда бы она ни посмотрела, то всегда видела счастливые парочки. Ну или не совсем счастливые, но всё же парочки.       Гарри же в ответ на её взгляд только молча пожал плечами, и это стало для неё достаточным ответом. Видимо, он вообще не считал это какой-либо проблемой. Да и сама Гермиона внутри души признавала, что ей было бы неловко снимать баллы со своего друга и коллеги — старосты Гриффиндора — за то, что тот просто шатался где-то после отбоя. Да и не хотелось на ночь глядя раздувать конфликт. Поэтому она просто закатила глаза.       Потрескивающее в камине пламя неярко освещало комнату, а дико мечущиеся тени Рона и Лаванды бесшумно проскользили через гостиную и замерли на пятачке перед лестницами в спальни. Гарри и Гермиона деликатно отвели глаза, когда парочка с излишне пылким энтузиазмом пожелала друг другу спокойной ночи, и выдохнули, когда те всё же разбежались в разные стороны.       Выдержав паузу, достаточную для того, чтобы её точно не услышал никто посторонний, Гермиона недовольно буркнула:       — Казалось бы, староста факультета должен знать, когда начинается комендантский час.       — Ну, я думаю, он это прекрасно знает и потому специально нарушает его, — хмыкнул Гарри. — К тому же, не уверен, что хоть что-то способно остановить его, когда он носится за Лавандой.       — Знаешь, а я ведь правда удивлена, — состроила задумчивую гримаску Гермиона, — что они умудрились провстречаться весь прошлый учебный год, пережили лето порознь, и продолжают встречаться сейчас.       Гарри удивлённо приподнял бровь и склонил голову набок, молча ожидая подробностей.       — Ну просто у них такие характеры… Я думала, что, в конце концов, кому-нибудь из них надоест или у них возникнет какой-нибудь конфликт, и мы снова вернёмся к старой-доброй дружбе втроём.       Гермиона правда пыталась радоваться за Рона и большую часть времени ей это даже удавалось, но только не тогда, когда рядом с ними была Лаванда. Гермиона просто не могла долгое время находиться в её обществе.       — Ты же видела тот взгляд, которым она обычно смотрит на него перед тем, как выйти в коридор? От которого тот ещё подпрыгивает и, пуская слюни, бросается следом? — коротко хохотнул Гарри. — Да он даже уже не пытается придумать ни одного оправдания. Просто бежит. Чувствую, у них очень мало шансов надоесть друг другу или поругаться. Думаю, в такие моменты им обоим очень весело.       Она молча кивнула, и в комнате на несколько минут повисла тишина. Гермиона правда пыталась сосредоточиться и вернуться к чтению, но взгляд её раз за разом пробегал по одному и тому же абзацу. Она изо всех сил пыталась погасить проснувшееся в ней чувство разочарования, но оно всё же взяло над ней верх и вырвалось наружу раздражённым фырканьем.       — Но им обязательно делать всё настолько показушно?       — Они никому не причиняют вреда, — мягко улыбнулся Гарри в ответ. — И, хотя я признаю, что временами они сильно перебарщивают… В любом случае, я рад за них. Пусть просто наслаждаются жизнью. Всё же, как говорят, молодость бывает только раз.       Гермиона слегка нахмурилась, пытаясь признаться самой себе, что проблема на самом деле была не в этих двоих и даже не в их поведении — хотя, чисто технически, в их поведении тоже была проблема, они часто нарушали школьные правила — проблема на самом деле могла быть в ней самой. Но думать об этом было неприятно, и она бросила эту свою очередную попытку самоанализа, выбрав вместо этого лёгкий путь юмора и иронии.       — Да, они и правда никому не причиняют вреда. По крайней мере, до тех пор, пока Лаванда не забудет накинуть на себя противозачаточные чары, и Рон наконец-то не осознает, что в школе надо было учиться, а не заниматься чёрт знает чем вечерами напролёт.       Гарри на это только лишь насмешливо фыркнул.       — Так, значит, они уже занимаются сексом? — чуть погодя поинтересовался он.       — Ну, не прямо сейчас, — чопорно ответила она. — Всё же они разошлись по разным спальням.       — Ну-ну, очень смешно, — хмыкнул Гарри.       — На самом деле, я не хочу даже представлять, чем они там могут заниматься, когда остаются наедине.       — Правда? Ведь что-то мне подсказывает, что вот только минуту назад ты думала именно об этом.       Гермиона состроила полную скептического отрицания гримаску и опять вернулась к своей книге, дабы в очередной раз попытаться надёжно похоронить свои эмоции под грудой литературы. И у неё снова ничего не получилось.       — Просто, — начала она, даже сама толком не понимая, почему это её так зацепило, ведь до недавнего времени она обо всём этом даже и не думала, — в последнее время как будто бы все вокруг стали буквально одержимыми друг другом или теми, с кем целуются. Рон и Лаванда, Джинни и Дин, да и ненароком подслушанные мной сплетни Лаванды и Парвати тоже говорят о том же. И это я упомянула только лишь нескольких из всех наших друзей или однокурсников.       — Ну, я думаю, это абсолютно естественно в нашем возрасте, — поразмыслив, глубокомысленно изрёк Гарри. — Особенно, учитывая, как долго мы живём бок о бок друг с другом в закрытом ото всех замке. Да и, что ни говори, подростки всегда остаются подростками.       Он помолчал немного, а потом его глаза озорно блеснули, и он выдал самым что ни есть невинным тоном:       — То есть ты хочешь сказать, что совсем не думаешь о сексе?       — Гарри! — возмущённо выпалила Гермиона, густо покраснев. — Этот не тот вопрос, который можно задавать девушкам!       Гарри же на это только рассмеялся. Причём он смеялся так заразительно, что и Гермиона не смогла удержаться от улыбки, пусть даже и не прекращая краснеть. Отсмеявшись и, очевидно, более чем удовлетворённый её смущением, Гарри откинулся на спинку кресла и вновь уставился на огонь в камине.       Гермиона последовала его примеру и тоже обратила всё своё внимание на пляшущие в камине языки пламени. В её голове возникла одна мысль, и теперь Гермиона изо всех сил пыталась взять себя в руки и справиться со смущением, ведь она собиралась ступить на очень тонкий лёд. Она ещё никогда и ни с кем не обсуждала такие вещи и потому страшно стеснялась, но какой бы она была гриффиндоркой, если бы не решилась обсудить это со своим самым лучшим другом — ведь если не с ним, то с кем вообще?       — Знаешь что, Гарри, — тихо сказала она, — на самом деле я думаю о сексе. Ну, по крайней мере, иногда.       Это признание оказалось для Гарри и правда неожиданным. Он едва не вывихнул шею, резко повернувшись к ней и уставившись на неё широко раскрытыми глазами, довольно сильно потрясённый её внезапной откровенностью. Потрясённый и, чего греха таить, порядком заинтригованный.       Став объектом столь пристального, пусть и смущённого внимания, Гермиона скромного потупила глаза, выпрямилась, но всё же продолжила:       — Нет, ну а что тут такого? Да, обо мне говорят разные вещи. Что я, например, та ещё ханжа. Или вообще робот, если, конечно, они вообще знают, что такое роботы. Наверное, в каком-то смысле я сама виновата в такой своей репутации… но на самом деле я куда как больше, чем просто отличница и образцовая староста Гермиона Грейнджер. Ты-то уж точно должен об этом знать, ведь именно на пару с тобой я каждый год нарушаю кучу школьных правил. Да и вообще, если посчитать все баллы, которые я потеряла, таскаясь за тобой, они, наверное, с лихвой перекроют всё то, что я за это же время заработала на занятиях. И мне не нравится, что все остальные видят во мне только лишь высокомерного и занудного книжного червя!       Лицо Гарри смягчилось. Он и правда в какой-то степени понимал её чувства. И подозревал, что догадывается о причинах, по которым отношения Рона и Лаванды так задевали Гермиону. Да, пусть он частенько бывал рассеянным, но чуткость и проницательность, особенно по отношению к Гермионе, так же не были ему чужды.       — А я ведь, по сути, самый обычный человек, — тем временем вздохнула Гермиона. — Вот и, если учесть, что никто и никогда не приглашал меня на свидания в Хогсмид, не посвящал мне ужасных стихов на день святого Валентина, а теперь ещё меня и вовсе перестали звать на вечерние посиделки в гостиной по обсуждению увлечений, мечтаний или снов, то… возможно… Возможно я немного ревную. Ну, да, возможно я и правда немного резковато реагирую на то, что другие люди просто живут своей жизнью. Жизнью, в которой намного меньше запретов, чем в моей, — она помолчала немного и продолжила: — А ещё я думаю, что так долго сопротивлялась попыткам Лаванды и Парвати втянуть меня в разговоры о мальчиках и о… сексе, что, когда я и правда была не против присоединиться, то они уже свыклись и перестали меня приглашать.        Гермиона замолчала. Молчал и Гарри. И Гермиона не могла даже предположить о причинах его молчания. То ли у него просто не было слов, то ли она настолько переборщила со своими откровениями, что сейчас Гарри лихорадочно ищет способ увернуться, уйти подальше от этой несвойственной для их обычных разговоров темы. И он молчал так долго, что Гермиона уже всерьёз начала размышлять над тем, а не оказалось ли её признание роковой для их отношений ошибкой?       — Знаешь… На самом деле мне правда жаль, что девчонки оставили тебя за бортом. Но, с другой стороны, мы же с тобой друзья, не так ли? Так что ты всегда можешь поговорить обо всём этом со мной.       Гермиона на это лишь рассмеялась, но не насмешливо или горько, а на самом деле искренне забавляясь.       — Пусть ты и мой лучший друг, Гарри, но сейчас ты явно предлагаешь мне это только из-за своей доброты, я уверена в этом. Вот честно, я правда не могу представить, чтобы ты захотел поболтать о мальчиках или о чём-то ещё подобном.       — Ну… Мне и правда не совсем удобно говорить о чувствах или сексе, но если это поможет тебе, то я справлюсь. В конце концов, это гораздо лучше всей той ерунды, которую мне иногда приходится выслушивать в квиддичной раздевалке, или несколько напрягающего осознания того, чем именно занимается Симус за задёрнутым балдахином своей кровати, да ещё и с наложенными поверх него заглушающими заклинаниями.       — Фу, Гарри! — рассмеялась Гермиона, откладывая книгу.       — Чего? Ты сама захотела поговорить о таких вещах, — рассмеялся он в ответ. — И знаешь, мне кажется, что в этом году я видел его задёрнутый балдахин гораздо чаще, чем его самого.       — Мда… Ну, со своей стороны скажу, что среди наших однокурсниц мало что меняется. Серьёзно, на днях Парвати уже, наверное, в сотый раз в самых мельчайших подробностях рассказывала Лаванде свои фантазии о басисте из Ведуний. Ты же знаешь Донавана Тремлета?       — А разве он не женат? — уточнил Гарри и на мгновение задумался. — И… это же который самый волосатый?       — Очевидно, оба этих момента являются для Парвати большими плюсами, — сухо заметила Гермиона. — Веришь, нет, как-то, когда я ещё жила в нашей спальне, мне пришлось слушать её целых сорок минут! Клянусь, она была настолько же точной и подробной, как мои заметки по трансфигурации!       Гарри и Гермиона рассмеялись в унисон, а затем вновь замолчали. И это молчание, вкупе с оглушительным в такой тишине треском сгорающих поленьев в камине, заставило Гермиону осознать то, что они с Гарри на самом деле находятся наедине друг с другом, а рядом нет ни единой живой души.       — Итак, — с притворной небрежностью продолжил Гарри, — если Парвати нравятся женатые басисты, то тогда о чём фантазируешь ты сама?       — Гарри! Что за вопросы?! — возмутилась она. — Да, я, конечно, пожаловалась тебе, что никто не хочет сплетничать со мной или секретничать о сексе, но это совсем не то, что я имела ввиду на самом деле!       Несмотря на этот протест, который, казалось, шёл из самых глубин её души, Гермиона улыбалась — она правда наслаждалась разговором. И пусть этот разговор немного смущал её, ей было приятно, что Гарри задал этот вопрос. Ведь он правда хотел узнать её поглубже. Да и, в конце концов, было во всём этом — в обсуждении обычно запретных для неё тем — что-то такое волнующее и захватывающее, что заставляло её сердце биться гораздо чаще. И, самое главное, Гермиона чувствовала, что, несмотря на то, что Гарри мужчина, с ним оказалось на удивление легко разговаривать на эти темы.       И пока Гермиона погрузилась в себя, Гарри примолк, опасаясь, что, возможно, всё же переступил границы дозволенного. Да, они были лучшими друзьями, но вдруг он переборщил? Поэтому он поспешил исправиться.       — Извини. Ты права. Не надо ничего мне рассказывать.       Вот и ещё одна минута прошла в обоюдном молчании, пока Гермиона взвешивала свои чувства. С одной стороны, она ещё никогда не чувствовала себя столь комфортно, обсуждая личное других людей — хорошо, сплетничая! — и, одновременно, опасаясь обсуждать свои чувства. С другой же — она внезапно оказалась не готова к тому, что эти волнующие разговоры вдруг оборвутся прямо здесь и прямо сейчас.       Собравшись с духом, Гермиона, наконец, приняла решение.       — Я не говорила, что не хочу тебе рассказывать, — она почти шептала, потупив взгляд. Она упорно отказывалась смотреть на Гарри, и потому секунды последующего молчания показались ей почти что бесконечностью. Её губы внезапно пересохли — решение раскрыть одно из своих тайных желаний возбудило её, и возбудило неожиданно сильно. — И я расскажу тебе. Но сначала ты расскажи мне о своих фантазиях.       — Эм… Что?! Нет! — запаниковал он. — Знаешь, я сильно сомневаюсь, что ты и правда хочешь о них услышать.       — Действительно? — удивлённо приподняла бровь она, но внутри у неё всё рухнуло. Очевидно, этот разговор захватил его не настолько сильно, как её саму, чтобы раскрывать личное, и теперь Гермиона слегка запаниковала от того, что теперь это она является источником смущения и неловкости. — Но разве ты не хочешь узнать, о чём думаю я?       — Эй, да я совсем не об этом! — быстро ответил Гарри. — Мне правда интересно, просто… — его голос становился всё более неуверенным, пока, наконец, не затих вовсе.       — Тогда нам не обязательно называть имена, — заметила Гермиона. — Ну, если ты вдруг опасаешься, что я первым делом побегу рассказывать Джинни или Луне о твоих грязных мыслишках о них.       После этих слов на лице Гермионы появилась широкая улыбка. Она была и рада тому, что Гарри правда было интересно, и развеселилась от того праведного возмущения, которым буквально захлебнулся Гарри. И такой поворот разговора был только на руку Гермионе. Потому что она абсолютно точно не хотела называть ему имя объекта своих фантазий. Ведь то, что она ещё на пятом курсе отбросила свою безнадёжную влюблённость, совсем не говорило о том, что этот паренёк перестал фигурировать в её самых тайных мечтах.       — И ещё, учитывая, что ты спросил меня первым, я думаю, будет правильно, если ты и говорить начнёшь первым, — Гермиона чуточку нервно сцепила руки в замок, как бы невербально обозначая всю сложность разговора о чём-то таком интимном, обозначая то, что она и правда хочет поделиться, но опасается делать это. — В конце концов, что мешает тебе сначала узнать все мои секреты, а потом отказаться поделиться своими? Мне как-то не сильно хочется, чтобы уже на следующем же завтраке мои мечты оказались предметом всеобщих насмешек.       — Перестань! Ты же знаешь, что я никогда так не поступлю!       — Да, не поступишь, я уверена в этом, — она улыбнулась, как бы подчёркивая свои слова, и внутренне подобралась, ясно понимая, что следующие её слова станут в какой-то мере решающими. — Я бы вообще никогда не стала говорить с тобой на такие темы, если бы не доверяла. Но, тем не менее, ты задал мне очень личный вопрос. И только ответив первым, ты сможешь доказать мне, что заслуживаешь ответа.       Она взглянула ему прямо в глаза и попыталась изобразить легкомысленную и даже дерзкую ухмылку.       — Итак, давай, Гарри Поттер! Если ты хочешь услышать о моих фантазиях, то я хочу услышать о твоих. Причём на уровне откровенности самой Парвати. Меньшего я не приму.       Гарри возвёл глаза к потолку и издал долгий страдальческий стон. Помолчал пару мгновений и вздохнул.       — Ну… Мы в моей спальне наверху, кроме нас в ней никого нет и… — Гарри замялся и как-то странно скривился. — Ты уверена, что хочешь это услышать? Просто… Просто я не хочу, чтобы ты… подумала обо мне как-то не так, если я расскажу о том, о чём я иногда фантазирую наедине с собой.       Вопреки его опасениям, Гермиона, казалось, прекрасно его понимала. Она улыбнулась и осторожно протянула к нему руку.       — Я бы никогда не сделала этого, — мягко заверила она, кладя свою руку поверх его ладони. — Ты спас мне жизнь. И не раз. Как после всего, что мы пережили вместе, я могу думать о тебе плохо? — немного поколебавшись, переборов внутри себя чувства беспокойства и некоторой уязвимости, Гермиона продолжила: — Во всяком случае, для меня было бы облегчением, если бы я обнаружила, что у других… ну… нормальных людей, по ночам возникают точно такие же мысли, как и у меня.       Да, Лаванду и Парвати совершенно точно посещали те мысли, о которых она говорила, причём довольно регулярно, вот только Гермиона не могла назвать этих двоих совершенно нормальными. Всё же они воспринимали секс как-то слишком уж легкомысленно, и Гермиона понимала, что никогда не будет относиться к этому так же, как они.       Гарри тем временем издал ещё один долгий тяжёлый вздох и, наконец, кивнул.       — Хорошо, я тебя понял… Вот только не забывай, что ты сама захотела узнать об этом, и… И сразу же останови меня, когда почувствуешь отвращение или желание прекратить, хорошо?       Крайне заинтригованная Гермиона энергично кивнула и замерла в ожидании, внутренне задаваясь вопросом: когда в последний раз она так же сильно хотела что-то услышать? И когда в последний раз она с таким же вниманием ловила каждое слово говорящего? И она не смогла сходу вспомнить хоть что-то похожее. Да даже на занятиях она слушала преподавателей с гораздо меньшим рвением, нежели сейчас. А ведь Гарри ещё даже не начал говорить.       — Ох… Ладно… В общем, я сижу на краю своей кровати с балдахином. Она стоит прямо передо мной. Спиной ко мне и в длинном платье. Она начинает снимать его, и её бёдра плавно движутся из стороны в сторону, когда она медленно расстёгивает молнию.       Гермиона слушала его негромкий голос, как завороженная, и чувствовала, как с каждым его словом её сердце начинает биться всё чаще и чаще, чувствовала, как, несмотря на поздний час, её тело начинает наполняться энергией. Энергией новой, волнующей, но определённо приятной.       — Она поводит плечами, и её платье, словно водопад, соскальзывает вниз, к её ногам. И тут становится ясно, что на ней больше ничего нет. Её волосы каскадом падают на обнажённую спину, и она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня через плечо.       И хотя Гермиона прекрасно знала, к чему ведёт вся эта история, она вдруг обнаружила себя буквально переполненной запретным предвкушением. И это предвкушение было чем-то таким, что она обычно избегала, что подавляла в себе, попутно удивляясь тому, как другие люди могут быть настолько легкомысленными со своими желаниями и фантазиями. Интересно, почему она всегда стремилась бороться с подобными проявлениями, а когда ей это не удавалось, то чувствовала себя какой-то ущербной? И насколько же приятно ей сейчас было слышать, как кто-то вроде Гарри, тот, кому она доверяет и кого уважает, откровенно рассказывает о своих желаниях. О желаниях, которые были точно такими же, как и у неё самой.       — Она, наконец оборачивается, крадётся ко мне, и лунный свет из окна ярко освещает всё её тело, заставляя её кожу сиять. И всё это время я просто не могу перестать смотреть на неё, на её прекрасные глаза и нежное лицо, на линии её груди и изгибы бёдер, к которым мне так сильно хочется прикоснуться руками… И ещё через мгновение она уже совсем рядом со мной, садится верхом и прижимается всем телом. Она целует меня. Её горячие губы ласкают мои, наши языки нежно соприкасаются друг с другом, а её руки тем временем расстёгивают пуговицы на моей рубашке.       Гермиона опускает веки, а её рот слегка приоткрывается, чтобы язык смог совершенно бессознательно облизать губы, поскольку она сдалась и позволила своему воображению нарисовать ту самую сценку, которую описывал Гарри. Её разум сам собой начал восполнять пропущенные детали, как, например, его руку, которая поднимается выше и ложится на её грудь, чтобы погладить её и чувствительно, но нежно ущипнуть твёрдый сосок, или, опять же, его бездумный, но мощный выпад бёдрами в горячей попытке прижаться к ней поближе. Её разум — откровенный и бесстыдный — очень красочно нарисовал ей картинку лежащего на кровати Гарри и воспроизвёл сладострастные постанывания прильнувшей к его рту женщины.       Кожа Гермионы буквально горела огнём. Сначала запылало её лицо, но потом это пламя начало спускаться всё ниже и ниже, пока, наконец, не охватило всё её тело. Ей стало настолько жарко, что казалось, будто камин был уже совсем лишним. Она сама одним лишь прикосновением смогла бы зажечь что угодно.       — Она стаскивает с меня рубашку, а её губы начинают прокладывать дорожку от моего подбородка к шее, вниз по груди и ещё ниже… Затем она сползает с меня. Она встаёт на колени передо мной, улыбается этой своей… восхитительной, — Гермиона уже давно не слышала такого напряжения в его голосе и уж совершенно точно не слышала в нём этих низких, чувственных обертонов. Гарри будто бы одним своим голосом пытался передать ей всё то, что творилось у него внутри, — невероятно обольстительной улыбкой и толчком опрокидывает меня на кровать. Её руки тянутся к поясу моих брюк, она расстёгивает ремень и…       В этот момент Гарри запнулся, и Гермиона будто бы очнулась от какого-то осознанного транса. Она с удивлением ощутила, насколько сильно было возбуждено её тело, и насколько чувствительной стала её горящая огнём кожа. И задалась вопросом: как же они дошли до такого? И что, они на самом деле обсуждают такое? И почему он остановился? Почему он не видит, что ей так сильно хочется услышать продолжение? И, что самое важное, как умудряется этот старый-добрый Гарри своими негромкими словами оказывать на неё такое ошеломляющее воздействие? Вот такого она совсем не ожидала.       Гермиона тихо перевела дыхание и сдвинула бёдра, ощущая, как сильно завёл её этот рассказ. Затем она слегка приоткрыла глаза, и заметила, как он неслышно перенёс диванную подушку себе на колени, прикрывая провокационно оттопыривающуюся область в районе промежности.       И у неё снова перехватило дыхание. Гермиона всегда честно пыталась видеть в Гарри только симпатичного парнишку, намеренно игнорируя того красивого молодого мужчину, в которого он вырос, чтобы сохранить, не разрушить свою первую в жизни дружбу. Но на этот раз её глаза, её разум и её сердце не послушались её. Гермиона всё-таки не смогла удержаться от того, чтобы не запечатлеть в своей памяти каждую деталь его образа — красивое, мужественное лицо, местами выделяющиеся крепкие мышцы его рук и ног и, естественно, то, как туго натянута рубашка на его широкой груди.       Словно бы взглянув на него новым взглядом, Гермиона нашла его в этом новом свете очень и очень привлекательным, сексуальным и почти неотразимым. С тех самых пор, как она призналась себе, что влюблена в него, она намеренно избегала смотреть на линию его подбородка, на то, что он почти на голову выше её, и на эти глаза. И сейчас, почти утонув в этих колдовских глазах, Гермиона задалась вопросом: а на что было бы похоже всё то, что он только что описал? Каково было бы взять и провести пальцами по его коже — от подбородка и до самого пояса?       Тем временем Гарри всё продолжал молчать, и Гермиона поняла, что он сомневается, что ему нужно её поощрение.       — Продолжай, Гарри, — шепнула она.       Шепнула и внутренне поразилась произошедшему только что чуду — несмотря на своё состояние, несмотря на что, что всё это зашло гораздо дальше, чем она ожидала, она всё-таки смогла сохранить ровный голос, ничем не выдав своих чувств. И, быть может, в этом сыграл свою роль тот факт, что она буквально нуждалась в том, чтобы услышать, что будет дальше. Но, в то же время, у Гермионы сводило живот при мысли о том, что, когда он закончит, настанет её очередь говорить. Вот только это была не единственная её реакция на эту мысль. Волнение волнением, но кроме него Гермиона чувствовала ещё и нешуточное возбуждение. Да что там! Она сама отчаянно хотела ему рассказать! Рассказать всё, рассказать всё честно и без утайки.       Гарри, не отрывая взгляда от потолка, кивнул и продолжил:       — Она берёт меня в свою руку, и моё тело как бы вытягивается, выгибается дугой в ожидании дальнейших прикосновений. И её мягкая ладошка нежно, но крепко сжимает меня, и я подаюсь назад, практически вжимаясь в матрас… и отчаянно желая, чтобы она сделала большее. И всё это время мы смотрим друг на друга, глаза в глаза, мы сохраняем этот зрительный контакт, а потом, она, не разрывая его, начинает медленно опускаться ниже. Медленно, мучительно медленно, прекрасно зная, чего я так сильно хочу, заставляя меня подрагивать от нетерпения. А потом её рука начинает медленно двигаться, сначала вверх, а потом вниз… А другая её рука вдруг скользит по груди, животу и исчезает где-то снизу, но по её движениям становится ясно — она начинает… трогать, ласкать себя в таком же ритме, в каком ласкает и меня.       Гермиона так хорошо ощущала своё тяжёлое дыхание, так хорошо чувствовала его тихие, но глубокие вдохи и выдохи между предложениями, что, казалось, они сливались в унисон. И в тот момент, когда Гарри начал описывать то, как та женщина начала доставлять удовольствие и самой себе, ей пришлось прикусить губу, чтобы подавить тихий предательский стон. Почему-то она совсем не ожидала того, что фантазия Гарри сосредоточится на удовольствии его партнёрши. И осознание того, что этот момент является одним из ключевых в его рассказе, важным точно так же, как и всё остальное, внезапно наполнило её тело новым приливом возбуждения. Гермиона свела бёдра поплотнее и осторожно потёрла их друг о друга, надеясь, что он не заметит этого едва заметного движения. Вот только в следующую же секунду ей пришлось прикусить губу ещё сильнее, ведь от этого движения уже насквозь влажная ткань её трусиков натянулась и плотно прижалась к её самому чувствительному местечку. И ей сразу же захотелось снова повести бёдрами, поёрзать и почувствовать это вновь, но она не осмелилась, ведь Гарри сидел так близко от неё, буквально на расстоянии вытянутой руки.       Правда, было видно, что сам Гарри был слишком сильно погружен в свои фантазии, чтобы заметить её состояние. Это и радовало, и расстраивало одновременно.       — Её губы, наконец, касаются моего члена, — Гермиона едва не захлебнулась воздухом, услышав, как смело и откровенно он называет вещи своими именами, — и я выгибаюсь от удовольствия. Её губы плотно обхватывают мой член, она опускает свою голову всё ниже и ниже, пока, наконец, большая часть моего члена не оказывается у неё во рту.       Гарри примолк на секунду, неловко поёрзал в кресле, но тут же продолжил.       — И всё это время она сохраняет со мной этот завораживающий зрительный контакт, глаза в глаза, и совсем скоро вот это вот сочетание её взгляда, её рук, её губ и языка…       Он снова замолк. Секунда, вторая, третья. Гермиона вновь прикусила губу, неистово надеясь, что он не остановится, что ей не придётся уговаривать его продолжать. Она бы, без сомнения, сделала это, но ей всё же хотелось, чтобы он продолжил сам. Сам, по своей воле открылся ей до конца.       — Я начинаю постанывать от удовольствия, и в моих глазах всё белеет, когда она берёт меня максимального глубоко. Я задыхаюсь, я мечусь по кровати, пока она продолжает ласкать меня, и, наконец, я… ну, ты понимаешь. И последнее, что я вижу, продолжая смотреть в её глаза, это то, как она отпускает меня и проводит двумя пальцами по нижней губе, прежде чем дочиста облизать их напоследок.       В гостиной вновь воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. И если раньше эта тишина была неловкой, то сейчас её наполняет будоражащая и, в то же время, тяжёлая аура возбуждения.       — Вау, — в конце концов выдохнула Гермиона, — это было действительно что-то особенное.       Гарри, наконец, поднял на неё взгляд, и Гермиона поняла, что он предельно возбуждён. И даже если бы она не знала его так хорошо, то всё равно поняла бы это. В его потемневших глазах было какое-то странное выражение, какое она ещё не видела, ни у него, ни у кого-то другого. И это взгляд — пусть даже она прекрасно знала, что Гарри думал не о ней, а о той таинственной женщине — заставил её затрепетать. Затрепетать и порадоваться тому, что Гарри всё ещё пребывает в плену своих фантазий, и не замечает, насколько сильное впечатление произвёл на неё его рассказ. И в кои-то веки её разум, сердце и сексуальность пришли к согласию — Гермиона всей своей душой хотела, чтобы этот его взгляд предназначался именно ей и никому другому       — Правда? Честно говоря, — Гарри на секунду прервался и тяжело сглотнул. — Честно говоря, я был уверен, что ты почти сразу остановишь меня. Я… Я ещё никому не рассказывал об этом. Да и не думал, что это хоть кому-нибудь будет интересно. Среди парней всё проще. Типа. Хочешь её? Молодец, дай пять! Вот и все разговоры.       — Гарри… — негромко пробормотала Гермиона, понимая, что не в силах забыть ни единого слова из услышанного. — Честно говоря, с того момента, как ты начал говорить, я ни за что не смогла бы остановить тебя.       И снова между ними воцарилась тишина. Донельзя смущённый и возбуждённый Гарри смотрел в огонь камина, а Гермиона всё пыталась собраться и взять себя в руки. Получалось неважно.       — Итак… — нерешительно подала голос она. — Ты… Ты хочешь услышать мою фантазию?       Гермиона прекрасно чувствовала, насколько сильно полыхают её щёки, и насколько чувствительной стала её кожа, осязая даже самые малейшие движения воздуха, но больше всего её занимала поднявшаяся внутри волна жара. Волна желания того, чтобы он ответил: «Да». Ей хотелось, ей очень сильно хотелось произвести на него точно такое же впечатление, какое он произвёл на неё.       — Только если ты сама хочешь этого, — с улыбкой ответил Гарри и вдруг хмыкнул. — Да и всё же хотелось бы знать, что я не просто так раскрыл тебе нечто настолько личное.       Она кивнула и, взяв всю свою гриффиндорскую смелость в кулак, начала:       — Я сижу в библиотеке за своим обычным столом…       — Гермиона, — невозмутимо перебил её Гарри, — если я выдал тебе самое сокровенное, а ты сейчас опишешь мне свой самый обычный поход в библиотеку, то, думаю, от такого унижения я тут же сброшусь с Астрономической башни.       Гермиона поперхнулась, а потом рассмеялась и швырнула в него диванной подушкой.       — Слушай, не перебивай, а? Я сейчас до всего дойду, хорошо? Итак… В общем, мой обычный стол в библиотеке. Я никого не вижу, а только слышу голоса других учеников, которые тихо занимаются своими делами.       Гермиона не выдержала и перевела взгляд на камин, теперь прекрасно понимая, что именно чувствовал Гарри, делясь с ней личным. Говорить о таком, глядя ему в глаза и ощущая на себе его пристальный взгляд, оказалось невероятно трудно.       — Он подходит ко мне со спины и кладёт руки мне на плечи, а я наклоняю голову набок, чтобы он смог оставить дорожку из поцелуев на моей шее. Одна моя рука поднимается выше и зарывается в его волосы, пока я таю под его губами. И каждый раз, когда он целует мою кожу, он оставляет после себя будто бы наэлектризованные и чуточку влажные следы. Затем он нежно прикусывает мочку моего уха, и его зубы осторожно задевают кожу, когда он отстраняется.       Она кинула короткий взгляд на Гарри, и увидела на его лице выражение изумления и недоверия. Будто бы ему не верилось, что всё происходит на самом деле. Но это и правда происходило, и теперь Гермионе было интересно, какой именно он видит её сейчас.       — Другие ученики не видят нас, они где-то там, и он опускается на колени, залезает под стол и… — и совершенно внезапно Гермиона вдруг осознала всю силу своих слов, осознала то, как они влияют на Гарри, и ей тут же захотелось довести его до того уровня возбуждения, до которого совсем недавно довёл её он.       С глубоким вдохом Гермиона повернула голову и пристально посмотрела в лицо Гарри. И от этого горячего, пронизанного возбуждением взгляда у него тут же перехватило дыхание, и теперь уже Гермиона затрепетала под огнём его глаз. Желание покачнуться взад-вперёд или сжать бёдра стало почти что нестерпимым, и только неимоверным усилием воли ей удалось сдержаться и не сдаться напору измученного возбуждением тела.       — Его руки ласкают внутреннюю поверхность моих бёдер, и тогда я широко раздвигаю перед ним ноги, попутно оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не услышал моего лёгкого стона. Я подаюсь вперёд, чуть приподнимаюсь на стуле, и он тут же стягивает моё бельё. Я… — ещё одним усилием воли она сдерживает желание прерваться и закрыть пылающее лицо ладонями. — Я уже так сильно взмокла от предвкушения, у меня внизу так горячо, что лёгкий порыв прохладного ветерка заставляет меня застонать. Снова.       Гарри смотрит на неё прямо и открыто, ни на миг не прерывая зрительного контакта, и теперь Гермиона поняла, почему этот контакт был такой важной частью фантазий Гарри — это было чертовски горячо!       — О, чёрт! — тихо выдохнул Гарри. И Гермиона была с ним целиком и полностью согласна.       — Его сильные руки задирают мою юбку ещё выше, и я откидываюсь на спинку стула, с нетерпением и отчаянием ожидая его следующего шага. И вот его губы и язык, наконец, касаются меня. Медленно, неторопливо, мучительно сводя меня с ума. И, в то же время, мне приходится сдерживаться, чтобы не выдать нас другим, чтобы нас не поймали. Так что мне остаётся только лишь тихо постанывать, всхлипывать и подрагивать, надеясь, что это не закончится раньше времени, что нас никто не побеспокоит до самого конца.       Гермиона сглотнула и приподняла чуть подрагивающую руку.       — Одна моя рука с растопыренными пальцами сильно прижимается к столешнице, тогда как другая — безвольно удерживает почти выпавшее из пальцев перо. Но мне всё равно. Сейчас я всей душой там, где он делает со мной совершенно безумные и восхитительные вещи, причём даже ещё ни разу не коснувшись моего клитора.       В этот момент Гарри, чей самоконтроль был куда как меньше, чем у Гермионы, не сдержался и тихо, но выразительно застонал. И этот стон заставил Гермиону невольно улыбнуться. Она не переставала смотреть в его глубокие зелёные глаза и чувствовала себя при этом такой… непослушной, сумасшедшей и сексуальной, такой сильной, но, в то же время, такой уязвимой и беззащитной, что это как-то совсем по-новому кружило её голову. А ещё ей как-то не верилось, что она вот так вот откровенно смогла упомянуть в разговоре с ним свой клитор. Это было каким-то безумием.       И Гермиона уже не могла просто так взять и остановиться. Слегка подавшись вперёд, не прерывая зрительно контакта, она продолжила:       — Но всего этого недостаточно. Мне нужно больше. Стул и стол стоят так неудобно, что я просто не могу прижаться к его рту ещё сильнее, не могу получить от него всё то, что он готов мне дать. Поэтому я заставляю его выбраться из-под стола, сажаю его на пол спиной к стулу так, что его голова касается затылком сидушки, и…       Возбуждение Гермионы уже стало настолько сильным, что, несмотря на всё своё смущение такими откровениями, она даже не попыталась отвести взгляда от глаз Гарри. Этот зрительный контакт делал ситуацию ещё острее, ещё горячее, он стал для неё почти что насущной потребностью, и Гермиона не смогла, не захотела противиться этому наваждению.       — И я задираю юбку до талии и сажусь на его лицо. Одной рукой я держусь за спинку, а другой — крепко прижимаю его голову к себе.       Щёки Гермионы раскраснелись, глаза сверкали возбуждением, а тело сводило истомой, но она всё продолжала и продолжала говорить.       — Его язык ласкает меня долгими, неторопливыми движениями, и, хотя всё это невероятно приятно, мне этого ещё недостаточно. Я опускаюсь ещё ниже и начинаю двигаться вверх и вниз, взад и вперёд, заставляя его уделить внимание и моему клитору. Я уже вне себя, но почему-то ещё никто не заметил ничего странного и никто так и не заглянул в наш уголок. Тем временем я уже буквально трусь о него и начинаю чувствовать, как внутри меня нарастает оргазм, пока ещё такой недосягаемый, но с каждой секундой приближающийся всё ближе и ближе.       Гермиона глядит в его глаза и чувствует, как смущение отходит на второй план, а его место занимает поднявшая голову уверенность. Уверенность, которая подпитывается его горящими глазами и невесть откуда взявшимся пониманием того, что они оба находят этот момент невероятно горячим. И её фантазия слегка меняется. Дополняется. Расширяется.       — Я смотрю вниз… Я смотрю вниз на свою всё ещё скрытую под рубашкой грудь, на смятую юбку, из-под которой высовывается его лицо. И его лицо так горячо смотрится меж моих обнажённых бёдер, особенно когда я вижу, как оно влажно поблёскивает от моих соков и как сильно, но нежно он прижимается своими губами к моим нижним губам.       Гарри тихо, утробно стонет, когда слышит то, что она никогда бы не произнесла при обычных обстоятельствах, и его и без того каменная эрекция становится ещё сильнее.       — И я смотрю ему прямо в глаза, — Гермиона делает глубокий вдох и, глядя прямо ему в глаза, глядя так, чтобы он точно понял, продолжает: — Смотрю вот так…       И, судя по последующей реакции, Гарри действительно её понял.       — Мерлин, Гермиона! — протяжно выдохнул он, уже не пытаясь скрыть своих эмоций.       — Это приходит внезапно и накрывает меня с головой. Всё моё тело начинает покалывать, а потом я кончаю, изо всех сил пытаясь сдерживать стоны, шепчу: о, боже! Ноги мои дрожат, а бёдра двигаются резко и нервно, всё моё тело становится диким и бесконтрольным.       Гермиона ещё никогда не была настолько возбуждена. Она начинала свой рассказ с целью потрясти Гарри, заставить его прочувствовать то, что чувствовала она сама при его рассказе, но теперь это желание обернулось и против неё. Ведь сейчас она хотела только одного — запустить руку под пояс юбки, нетерпеливо прикоснуться к себе и бурно кончить, задыхаясь и постанывая, прямо как в своих фантазиях. И, может быть, даже продолжая смотреть в эти прекрасные глаза.       Но, конечно, она этого не сделала, вместо этого завершив свой рассказ:       — Я уже не могу держаться на ногах, и потому он подхватывает меня на руки, сажает к себе на колени и нежно целует в лоб.       В комнате вновь воцаряется тишина, но они не отводят глаз друг от друга. Прошла, должно быть, целая минута, прежде чем она моргнула, чувствуя, как неуверенность внутри снова поднимает свою голову, и отвела взгляд.       — Кхм. Вот и всё. Надеюсь, тебе не показалось это отвратительным… Я слышала, как Лаванда и Парвати как-то говорили, что некоторым парням не нравится… подобное…       — Нет, мне совсем не противно, — перебил он её хрипловатым голосом. — Думаю, это самое эротичное, что я когда-либо слышал.       — Правда?       И в этот момент окружавшее их наваждение внезапно рассеялось. Где-то наверху хлопнула дверь и послышался чей-то голос. Гарри и Гермиона вздрогнули от неожиданного шума, испуганные, встревоженные, впервые за долгое время осознавая, что их окружает, и где именно они находятся. Камин уже догорел, оставив после себя лишь тлеющие угли в слое белого пепла. Оба были потрясены тем, что произошло между ними. Как они могли забыть, что буквально любой момент кто-то мог спуститься вниз и застать их здесь — вместе, явно возбуждённых?       — Эм… Что ж… Это было… познавательно, — быстро поднялась Гермиона, и всё её прежнее смущение вернулось. — Но уже очень поздно. Мне нужно… Мне нужно идти. В постель. Одной.       Гарри моргнул, ошеломлённый.       — Пожалуй, мне стоит остаться здесь ещё на минутку, — пробормотал он.       Гермиона приподняла бровь, и он поспешно поправил подушку у себя на коленях. Тогда она усмехнулась, и сквозь крайнее смущение пробился луч триумфа — по крайней мере, не ей одной приходилось сдерживаться изо всех сил. Она порадовалась, что её возбуждение не так очевидно, как его, и ещё больше — что он не мог знать, насколько влажными стали её бёдра. В последний момент, собрав остатки храбрости, она прошептала:       — Что ж… Сладких снов, Гарри.       Она уже прошла половину пути к лестнице, когда вдруг обернулась. Ей хотелось верить — нет, она надеялась, что он смотрел ей вслед.       — Мы можем договориться, что это останется между нами? — спросила она, снова ощущая прилив возбуждения при мысли о том, что они разделили между собой эти интимные, тайные фантазии. Завтра наступит самый обычный день — такой же, как любой другой, — но теперь у них будет общий секрет. — Будет нашей тайной?       Он кивнул с мягкой улыбкой на устах.       — Да. Можешь мне доверять.       Поднимаясь по лестнице, она подумала, что да, она и правда ему доверяла.