Глава 15: Трещина под килем

      "Глупая удача" скрипела на волнах, словно старая ведьма, проклинающая судьбу, что уводит её к буре. Паруса хлопали в сером небе, будто изорванные знамёна павших армий. Палуба под сапогами стонала — каждая доска знала: кто-то из тех, кто здесь стоит, до утра не доживёт.       Эллария стояла у штурвала, глаза её были узкими щелями. Пальцы с побелевшими костяшками вцепились в дерево, будто она могла удержать этим саму жизнь. Соль въелась в её кожу, в волосы, в сердце. — В сторону заброшенных бухт, — глухо бросила она. — Лучше тухлая гавань, чем пасть дракона.       Ветер сорвал с её плеча плащ, хлеща тканью по лицу. Эддард, стоявший рядом, только сплюнул себе под ноги, молча соглашаясь. Он был морем избитый, он понимал цену безысходности.       А на бочке, развалившись, как на троне, сидел Эйгон. Он вертел в пальцах ложку, пойманную где-то на стоянке, словно меч. Ложка сверкала тусклым блеском в его ловких руках, а на губах играла ленивая, наглая улыбка. — Да-да, — протянул он, словно виночерпий на пьяной пирушке. — Разве какой-то жалкий король стоит ваших жизней?       Мирцелла метнула в него обрывок верёвки — тот пролетел рядом, едва задев волосы Эйгона. — Мимо, зайчонок, — хмыкнул он и развалился ещё шире, подбросив ложку на пальце.       Бриенна зашипела сквозь зубы: — Если бы не клятые приказы капитанши, я бы тебя за борт к акулам скормить не постеснялась!       Но Эллария не обернулась. Только штурвал в её руках застонал громче под её хваткой.       Солнце сникало, ныряя в грязную пену моря. На горизонте вынырнули рыбацкие лодки — чахлые, облезлые, как старые кобели. Эллария перегнулась через борт, ветер трепал её волосы, обдавая запахом тухлой тины. — Ну? — бросила она вниз. И в ответ — тяжёлое, как камень на грудь:       Письма.       Перехвачены.       Эймонд.       Её рот стал тоньше лезвия. Волны ударили в борт, словно подтверждая, что время истекло. На палубе повисла тишина — тяжелее всех бурь вместе взятых.       Команда молчала. Даже попугай Курлекета только угрюмо перетряхивал перья. Только одна мысль гудела в голове Элларии, как старая песня: "Кости брошены. Но бросала их не я."

***

— Проклятье, капитанша! — раздался рев Эддарда. — Этот золотой ублюдок испортил последние припасы!       Эллария резко обернулась. Возле кухонной будки стоял Эйгон — держа в одной руке дымящийся чёрный котёл, а в другой — обугленный половник. — Подгорело, — невинно пожал он плечами, ухмыляясь. — Подгорело? — Бриенна схватилась за голову. — Ты спалил всю нашу крупу, идиот!       Эйгон, небрежно качнув котлом так, что чёрная жижа плеснула на доски, протянул: — Хотите — ешьте. Хотите — молитесь. Всё равно сдохнем, если верить вашим лицам.       Мирцелла вскипела: — Я бы тебе этой кашей рот заткнула! — О-о-о, давай, — с наглой улыбкой отозвался он. — Мне давно не предлагали ужин с такими страстями.       Эддард шагнул вперёд, стиснув кулаки. Эллария перехватила его взглядом: — Хватит, — бросила она резко. — Мы ещё не утонули.       Эйгон, лениво облокотившись на перевёрнутую бочку, повёл взглядом по лицам команды. — Ах да, — протянул он, склонив голову набок. — Но скажи мне, капитанша… Куда ты вообще ведёшь их, а? — Его голос был мягким, почти ласковым. — Ты сама веришь, что знаешь?       Эллария молчала.       Эйгон усмехнулся: — Нет. Уже не веришь. — Он слегка наклонился вперёд, будто делясь интимной тайной. — И они это чуют. Как кровь в воде.       Бриенна, Мирцелла и даже Эддард — все на миг замерли, ловя каждое его слово. — Ты бросила кости, а теперь боишься заглянуть на стол, — прошептал он, понижая голос. — Боишься увидеть, что судьба уже отвернулась. Что твоя удача сдохла на этом гнилом ветру.       Эллария шагнула к нему. Жёсткая поступь, каждый шаг отдавался скрипом мокрых досок. — Твои слова весят меньше дохлой чайки, золотце, — тихо проговорила она, но в голосе звенела угроза. — Ты всё ещё на этом корабле. И всё ещё дышишь только потому, что я позволила.       Эйгон оскалился, без капли страха: — Пока.       Эллария медленно наклонилась к нему так близко, что их дыхание смешалось. — И если я позволю себе ещё каплю слабости... — её голос стал шёпотом, ледяным и убийственным, — первой вещью, что полетит за борт, будет не шлюпка. А твоя гнилая задница.       Эйгон чуть прищурился, взгляд его потемнел, но улыбка осталась. Он откинулся на бочку и вскинул руки, изображая покорность: — О-о-о, капитанша... За такое тебя сами акулы в команду примут.       Попугай Курлекета каркнул где-то в такелажа: — За борт! За борт!       И корабль, треща под тяжестью недоверия и обиды, пополз дальше по серым волнам — к той буре, которую они сами разбудили.       На рассвете, когда небо было тусклым, как ржавое железо, Эллария отправила Курлекетa в последний путь. Маленькая лодка. Послание в тюбике. Попугай на плече, как странная пародия на надежду. — Принеси хоть что-нибудь. Или не возвращайся, — шепнула она. Волны бились о борт. Команда молчала. Каждый знал — это скорее похоронный обряд, чем миссия.       Маленькая лодка скрылась за пеленой тумана, как хлебный крошка для чаек.