Глава 16: Улыбка охотника

      Море за окном трактира было чёрным и воняло дохлой рыбой и старыми грехами. Ветреная ночь стучала по дряхлым ставням, словно чей-то нетерпеливый палец.       В углу, за шатким столом, Эймонд Таргариен сидел, склонившись над россыпью облупленных карт и грязных свитков. На нём был простой кожаный плащ, но даже затерянный среди трактирной серости, он выглядел неправдоподобно собранным. Как меч, засунутый в холщовый мешок.       Его пальцы — длинные, уверенные — скользили по шероховатой поверхности карты, затёртой до дыр. Кожаные перчатки тихо поскрипывали, когда он прочерчивал маршруты беглецов, будто заранее намечая, где стянут сети.       Каждое движение было точным. Выверенным. Без единой спешки. Пальцы останавливались там, где бухты сгущались в цепи укрытий. Где можно было спрятаться — и где легче всего поймать.       К нему один за другим подходили люди: шептуны, старики, беглые штурманы, бледные портовые крысы с глазами, полными страха и алчности. Эймонд не задавал лишних вопросов. Он только слушал, чуть склонив голову, как ястреб, выбирающий, в кого вонзить когти.       Когда они заикались о "Глупой удаче", о женщине в красных перчатках, деревянной руке, о корабле, прячущемся в гнилых бухтах, он чуть сильнее сжимал пальцы на краю стола — и этого хватало, чтобы собеседники выкладывали всё, что знали, торопясь угодить охотнику. Он вбирал их слова в себя, как сухая земля пьёт кровь.       Кубок с элем стоял перед ним, наполненный до краёв. Но Эймонд ни разу не отпил. Он только водил пальцами по холодному металлу, будто проверяя самого себя: ещё терпит. И терпел. Как натянутый до скрипа лук.       Когда худой юнец в драной куртке протиснулся сквозь шум и кинул на стол грязный клочок бумаги, Эймонд медленно накрыл его ладонью — аккуратно, будто ловил живую тварь. Развернул свёрток неспешно, с той точной внимательностью, с какой разбирают незнакомую ловушку.       "Бухта к юго-западу. Корабль стоит. Чинят паруса. Людей мало."       Он опустил лист на стол, как трофей. И только тогда угол его губ едва заметно дрогнул. Тень улыбки. Тень охотничьего удовольствия.       Но это был только первый шаг.       Через час к нему принесли ещё кое-что. Три письма. Перехваченные, порванные от дождя, но всё ещё читаемые. Их вытащили у безымянного курьера, мёртвого, с перерезанным горлом в порту.       Эймонд отложил карты. Он снял правую перчатку. Его кожа была белой, как первый иней, тонкие пальцы — сильные и жилистые, с лёгким отблеском стали под кожей.       Он взял первое письмо.       Ланнистеры. Тщательно выписанные обещания, союзов и выгоды. Ложь, текучая, как сгнившее вино. Эймонд провёл пальцем по строчке и ни на мгновение не дрогнул.       Второе письмо.       Рейнира. Под чужой рукой — потуги на дружбу, на тайные сделки. Сквозь слова просачивалась спешка, страх и безнадёжная хитрость.       И третье.       Датированное на месяц вперёд.       Для Королевы-Матери.       Без лишней лести. Без надежды. Только осторожное предложение: если всё пойдёт не так... если власть сменит сторону... есть те, кто подаст руку.       Эймонд дочитал последнее письмо. Он медленно положил его на стол. Пальцы его ещё раз скользнули по шершавому пергаменту — почти с лаской. Будто хотел впитать в кожу ту заблудшую кровь Дрифтмарка, что дрожала между строк. Будто прикоснуться к той, кого ещё не видел — но уже ощущал, как занозу под кожей.       И в этот миг, впервые за весь вечер, его губы чуть приоткрылись в улыбке. Улыбке, в которой смешались азарт, холодная насмешка и едва ощутимое предвкушение охоты. Он выдохнул медленно, едва слышно, будто бы на миг забыв, кто он такой. Прошептал в тишину: — Абсолютно глупо... ...или абсолютно безумно.       Он медленно взял перо и провёл на карте тонкую линию — из одной точки в другую. Петля стягивалась. Эймонд задумчиво опустил руку на стол и начал медленно щёлкать большим пальцем по костяшкам правой руки. Одна за другой. Мягкий, ленивый щелчок за щелчком. Как чётки обречённости.       В его взгляде горел холодный, неторопливый интерес. Он поднялся. Плащ качнулся за его плечами, тяжелый, как свинец. Ветер с улицы ворвался в трактир, шевеля пламенем ламп, гулким воем провожая его наружу.       Эймонд прошёл сквозь притихшую таверну, не глядя на людей. На пристани его ждал корабль — "Трещина". Маленький, быстрый, злой. Идеальный клинок для того, чтобы перерезать горло пиратской удаче. Он встал у борта, позволяя ветру рвать его волосы.       И сказал тихо, почти ласково: — Пора учить вас страху.       "Трещина" дрогнула, рванулась вперёд, разрезая ночные волны, а за ней, словно прикованная цепью, тянулась его тень.