Глава 17: Тень на воде

      Палуба "Глупой удачи" трещала под ногами, будто старалась сбросить с себя груз душ и проклятий. Ветер выл в снастях, скрипел в парусах, как старые ведьмы, собирающиеся на шабаш. Море било в борт короткими, злыми ударами, щедро поливая доски солёной пеной.       Туман над водой был густым, как размешанный мел в похмельной воде.       И тогда из этой белой каши выползла лодка. Маленькая, перекошенная, прицепившаяся к "Глупой удаче", будто мёртвая рука к живому телу. Вёсла валялись крест-накрест, словно кто-то сломал их пополам о чью-то спину.       На носу клочьями висел флаг Курлекета. Обожжённый. Рваный. Как кожа после пытки.       Эддард схватил трос, подтянул лодку к борту. Доски тихо заскрипели под руками. Внутри — кровь. Больше крови, чем дерева.       На одной из досок, гвоздём, с наспехой, с яростью было выцарапано: "Ваш крысёныш мёртв. Следующая будет капитанша."       А чуть ниже — знак, от которого Элларии захотелось выругаться вслух: капля крови, перечёркнутая когтем. Метка Рейниры.       Команда побелела.       А Эллария бросила взгляд через плечо, в серое марево за кормой. Там, где набрякшее небо смешивалось с морем, двигались тени. То ли шторм. То ли что похуже.       И в этой вонючей, липкой тишине вспыхнул первый искристый шёпот: — Ради чего мы идём на смерть?       Трещины пошли по команде, как по промёрзшему стеклу.       Эддард шагнул вперёд, голос его рванулся наружу, хриплый, злой: — Ты нас губишь ради одного ублюдка в цепях!       Бриенна подхватила, глухо: — Ради чужой короны! А мы не хотим тонуть за чужое золото!       Мирцелла только плюнула за борт, словно хотела выплюнуть вместе с этим всё своё страх и злость.       Эллария смотрела на них молча. Только угол её губ дёрнулся — будто от боли.       В этот момент на палубу вывалился Эйгон. На плече у него болталась какая-то тряпка, волосы липли к скулам, глаза сверкали ленцой.       Он развёл руками, перекошенный в карикатурную пародию: — Ах, бедняжки... Стоите тут, мокрые, голодные... А ваша капитанша держит вас в узде ради короны, которая уже давно гниёт в крови. Голос его был тягучим, как вязкий яд.       Эллария шагнула к нему. Не быстро. Спокойно. Как катится грозовая туча. Схватила за рубаху у горла, притянула к себе. — Заткнись, ублюдок, — тихо сказала она, так, что слышал только он один. — Пока я не вышибла из тебя всё дерьмо вместе с кишками.       Эйгон скривился, изогнулся, вскинул руки: — Ой-ой-ой! Страшно! Страшно, блядь! — передразнил он её, нарочито визгливо. У Элларии дёрнулась щека. В следующую секунду её кулак впился ему под рёбра. Короткий удар. Без размаха. Без предупреждения. Эйгон захрипел, согнулся пополам, хватая воздух, как дохлая рыба. Эллария отбросила его в сторону, как мокрую тряпку.       Команда замерла.       Она обвела их взглядом — тяжёлым, мрачным. — Повернёте руль? — спросила, тихо, почти ласково. — Кто поведёт вас через пасть бури? Кто вытащит вас из глотки ада, кроме меня?       Тишина. Липкая, гулкая.       Эллария сняла с шеи цепь — старую, морскую, тяжёлую как проклятье — и бросила её на палубу.       Металл глухо звякнул о доски. — Хотите штурвал? Забирайте. Хотите умереть? Пожалуйста.       Эддард тяжело вздохнул. Бриенна отвернулась. Мирцелла кусала губы до крови.       А Эйгон, всё ещё согнувшийся у леера, хрипло посмеивался себе под нос. Но в этом смехе больше не было веселья. Только злость и страх.       "Глупая удача" затихла.       И тогда Эллария увидела его. На горизонте. Тень. Узкая. Тёмная. Быстрая.       В груди у неё что-то сжалось. Она не знала, чей это корабль. Но знала одно — дело дрянь. — Паруса вниз! — рявкнула она, перехватывая штурвал. — Разворот к мысу! Живо, сукины дети!       "Глупая удача" дрогнула под их ногами, тяжело, как раненый зверь. Но тень на воде росла. Шла прямо на них, как акула на запах крови. И прежде чем они успели отвернуть, нос чёрного судна вгрызся в их борт.       Удар был быстрый, хлёсткий, как хлыст по спине. Палуба взвыла. "Глупая удача" содрогнулась. И в этом грохоте, среди летящих обломков, Эллария услышала только одно:       Трещина.

***

      Корабль "Трещина" шёл сквозь туман, как стрела, выпущенная в сердце мертвеца. Паруса глухо хлопали, канаты стонали под ветром, словно в предвкушении битвы. Солёный воздух шершаво тёрся о кожу, просачивался в рот и ноздри.       Эймонд стоял возле штурвала — не держал его, нет. Просто стоял рядом, будто сам был частью корабля.       Его серебряные волосы трепал ветер. Лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. Только в единственном глазу, холодном и живом, плясали короткие отблески.       Там, впереди, дрожала в тумане "Глупая удача". Маленькая, потрёпанная, как выбившийся из сил зверь.       В груди у Эймонда шевельнулось что-то живое.       Не радость.       Не азарт.       Скорее — голод.       Трепет, густой и горячий, разливался под кожей медленно, с ленивой, тягучей силой. Челюсть Эймонда медленно напряглась. Пальцы дрогнули. Ногти впились в кожу.       Он наблюдал.       Капитан "Трещины" бросил на него короткий взгляд — молча ждал. Эймонд еле заметно качнул головой.       Штурвал скрипнул. Корабль нырнул в сторону — стремительно, как нож в ребро. Эймонд едва ощутимо наклонился вперёд. Пальцы его скользнули по промёрзшему дереву перил — короткое, почти нежное движение.       "Глупая удача" развернулась к ним бортом.       Слишком медленно.       Слишком поздно.       Вода кипела у форштевня.       И когда "Трещина" вонзилась в неё, удар был глухим, влажным — как если бы дракон вонзил клыки в кракена.       Треск дерева прорезал воздух. Вибрация прошла по палубе, вошла в кости, в сердце. Эймонд закрыл глаз на мгновение, будто вкушая миг.       Одна трещина. Потом ещё одна. Пока всё не лопнет.       Он открыл глаз.       И сквозь хаос — крики команды, скрип умирающего судна, мокрый парусный трепет — увидел её.       На палубе "Глупой удачи", среди брызг, среди грохота, стояла Эллария.       Её волосы, мокрые и чёрные, липли к скулам. Глаза — янтарные, яростные.       Они встретились взглядами.       Ни один не отвёл глаз.       Между ними, через рваные обломки и ревущее море, натянулась невидимая струна — тонкая, хищная.       Эймонд чуть прищурился, но не улыбнулся.       Эллария качнулась на палубе, удержалась за леер, но глаза её горели ровно и злобно.       Мир вокруг был глух и залит дождём. Только они вдвоём. Только стальной взгляд против стального. И всё, что надо было сказать, было уже сказано в этом молчании.       И каждый из них знал: следующая трещина будет последней.