Глава 20: Ныряй, король

      Шлюпка швырялась по волнам, как скорлупка в шторм. Эллария налегала на вёсла, сердце стучало в ушах тяжелее грохота волн. Рядом Эйгон, раненый, промокший, с безразличной усмешкой, вцепился в борт, лишь бы не свалиться обратно в море. Когда они отдалились на десяток ярдов, Эллария бросила взгляд через плечо. И застыла на миг.       Эймонд. Мокрый, ободранный, будто сам вылез из пасти шторма, он вцепился в шпунт «Глупой удачи» кинжалом. Подтянулся вверх одной рукой — с силой, от которой скрипела даже деревяшка корабля.       Кровь струилась по его запястью от Элларии. А в другой руке он держал её деревянную руку. И, глядя им вслед, он поднял её вверх — как трофей, как немой вызов. Ухмылка на его лице была ленивой, хищной, холодной, как клык, обнажённый в полупрозрачной улыбке. Затем он с презрительной небрежностью заправил протез за пояс, как грязную тряпку для собаки, отправленной на поиски добычи.       На волнах, в разбитом скрипящей шлюпке, Эллария, видя это, зло зашипела сквозь зубы: — Вот и потешься ею в одиночестве, ящер...       Эйгон, обхватив бок и едва держась на плаву в лодке, хрипло рассмеялся: — Знаешь... он, кажется, не против.       Эллария вгрызлась пальцами одной руки в весло, вторая — без протеза — не могла толком ухватиться за дерево. Она упиралась локтем в перекладину шлюпки, помогая себе каждым рывком, словно выдирая их из самого моря.       Шлюпка поскрипывала и вздрагивала, как старый зверь на последнем издыхании. Солёная вода заливала доски, скользя под сапогами.       Эйгон, тяжело дыша, откинулся на бортик, зажимая рукой бок, где проступала кровь. Он смотрел, как она, выдирая из себя каждое движение, упрямо гребла прочь от гибели. И, конечно же, не удержался: — Худшее похищение в моей жизни... — хрипло выдавил он, уголки его губ дёрнулись в полубезумной усмешке. — Даже бродяги в борделях заботились обо мне нежнее.       Эллария не ответила. Только сильнее налегла на весло, словно могла разбить море своим телом.       Шлюпка скрипела и вздрагивала, подскакивая на волнах, и Эллария краем глаза заметила: воду медленно, но неумолимо прибивало внутрь. Сквозь трещины в досках тёмные пальцы моря тянулись к их ступням.       Она вскинула голову к небу, выдохнула сквозь стиснутые зубы — коротко, безнадёжно. — Трещит по швам... — пробормотала она. — Проклятый Курлекет...       Эйгон, привалившись к борту, лениво пошевелился, поднимая взгляд. Его пальцы нащупали что-то на внутренней стороне шлюпки — выцветшую метку, почти стертую, но всё ещё различимую.       Он усмехнулся, блёклой, издевательской улыбкой: — Смотри-ка. Рейнира оставила тебе знак... — хрипло произнёс он. — Похоже, на тебя теперь охотится не только мой брат.       Эллария зыркнула на него исподлобья, коротко, как ножом. — Есть заботы поважнее, чем чьи-то короны, — рявкнула она, вцепившись в остатки весла. — Ныряй. — Что? — Эйгон приподнялся, морщась от боли в боку. — Ныряй за борт, король, — зло процедила она. — Или подохнешь в этой дырявой корыте, как дохлая щука.       Он замер, тяжело дыша, и только пробормотал сквозь зубы: — Я... не плаваю.       Эллария закрыла глаза на миг — как будто молча кляла судьбу. — Конечно нет, — прошипела она. — Что ещё ожидать от золотой клетки.       Не дожидаясь ни согласия, ни дальнейших жалоб, она метнулась к нему. Обхватила Эйгона одной рукой под грудь, как мешок драгоценного дерьма, и вместе с ним рванулась за борт.       Холодная морская вода обожгла их, сомкнувшись над головами с глухим всплеском. Эллария, вынырнув первой, перехватила Эйгона за подмышки и потащила вперёд — к чернеющим вдалеке скалам и жалкой полоске рыбацкой деревушки, что маячила, как призрак спасения.       Он кашлял, цеплялся за неё, а она плыла упрямо, словно тащила за собой не короля, а собственную последнюю ставку в проклятой игре.

***

      Волны били в борт, ветер рвал на куски мокрую одежду, но Эймонд стоял неподвижно, будто врос в палубу. Его силуэт, остро вырезанный вспышками молний, казался чужим — слишком спокойным для человека, только что вытащенного из пасти шторма.       Сквозь промокшие пряди волосы липли к вискам, кровь скользила по запястью, поцарапанному её зубами, но он не обращал внимания. В глазах его плясало странное свечение — азарт, смешанный с чем-то более тёмным, тягучим, словно прорывающимся из глубины.       Безумие... едва заметное, тонкой трещиной, проходившее под кожей. Он провёл взглядом по развороченной палубе, между окровавленных тел, между обломков, и остановился.       Живая.       Бриенна, шатаясь, цеплялась за обломок мачты, как раненая птица за щербатый край гнезда. Её губы беззвучно шевелились, дыхание рвалось прерывисто, будто сама буря сидела у неё на груди.       Эймонд двинулся к ней — медленно, без лишней спешки, с тяжёлой, хищной поступью. Каждый шаг отдавался в трескучем воздухе, в скрипе досок, в затихающем где-то под кожей ритме боли и злости.       Когда он подошёл, Бриенна судорожно дёрнулась, будто хотела что-то сказать — но только захрипела, заикаясь на первых же слогах.       Эймонд посмотрел на неё сверху вниз. Скосил голову чуть вбок, наблюдая с ленивым, почти скучающим интересом, как в ней борется страх и отчаяние. — Не хочешь подохнуть, как крыса, — тихо сказал он, голосом шершавым, как наждачная бумага по открытой ране. — Пойдешь с нами.       Бриенна сжалась, кивнула коротко, судорожно. Эймонд, едва заметно усмехнувшись — будто отмечая её покорность как что-то само собой разумеющееся, — развернулся прочь, оставляя за собой запах крови, мокрого дерева и соли.       В его походке теперь не было скованности раненого — лишь странная, пугающая лёгкость человека, которому боль стала просто ещё одним фоном.       И в глазах его всё ещё плясал тот самый огонёк — безумный, ядовито-живой.