Глава 21: Туда, где не пахнет смертью

      Каюта на "Трещине" воняла морской солью, гарью и кровью. Масляная лампа над столом слабо коптила, бросая на стены рваные тени.       Бриенна сидела за тяжёлым дубовым столом. Волосы — липкими прядями к щекам, губы — растрескались от солёной воды и страха. Волны глухо бились о борт, шорох мокрых парусов сливался с её тяжёлым дыханием.       Эймонд стоял напротив, как статуя, вырезанная из чёрного железа. Его лицо было бесстрастным, только серебряные волосы, слипшиеся от воды, прилипали к вискам. Он едва заметно сжал правую руку — свежий укус на запястье саднил под бинтами. Тонкая ухмылка тронула его губы, холодная, жестокая.       "Умная крыса," подумал он. "Скользкая, злая и живучая."       Медленно, почти лениво он извлёк из ножен тонкий кинжал. Лезвие блеснуло в тусклом свете, как осколок ледяного ветра. — Сыграем в игру, — сказал он тихо.       Бриенна вздрогнула. — Руку на стол, — продолжил он, не повышая голоса. — Пальцы врозь. Шире.       Она медлила, и тогда он молча шагнул ближе. Половицы под его сапогами скрипнули.       Бриенна дрожащими пальцами распластала руку на столешнице. Кожа на её костяшках побелела от натяжения.       Эймонд усмехнулся. Неспешно провёл лезвием вдоль её разжатых пальцев, еле касаясь кожи — и каждый её нерв вздрогнул в предвкушении боли. — Будешь говорить — я буду точен, — обронил он, — солжёшь — кинжал осечётся.       Он опустил кончик ножа между её указательным и средним пальцем. Тюк. Дерево издало глухой, липкий звук.       Бриенна дёрнулась, но удержалась.       Тюк. Тюк. — Где Эллария? — спросил он лениво, ведя клинок всё быстрее. — Н-не знаю точно... — заикнулась она. — Она... она не делилась планами.       Тюк-тюк-тюк.       Лезвие заходило ходуном всё быстрее, словно кто-то бил по туго натянутой струне. — Куда направилась? — ещё тише спросил он, но голос его зазвенел сталью. — Рыбацкие деревни... — выдохнула она. — Она... она выбирает места, где нет дозоров...       Стучащий ритм сбился на мгновение — клинок чуть полоснул по её руке, оставив неглубокую царапину. Бриенна зашипела сквозь зубы. Эймонд прищурился. — Что ещё? — его дыхание коснулось её щеки.       Бриенна замялась.       На короткий миг их взгляды сцепились: страх и молчание.       И тогда, с ледяной точностью, он вогнал кинжал прямо в основание её ладони — глубоко, в плоть.       Бриенна закричала, всхлипывая, захлебнулась воздухом.       Эймонд наклонился ближе, грубо поднял её за подбородок пальцами, заставляя встретиться глазами. — Говори, — мягко прошептал он.       Слёзы катились по её грязным щекам. — Она... — хрипела Бриенна, сглатывая кровь. — Она ищет место, где можно сесть на новые суда... где никто не задаёт вопросов...       Эймонд выпрямился, спокойно смахивая капли крови с кинжала. Он стоял молча, глядя, как кровь Бриенны собирается каплями на столе, одна за другой, как отсчёт времени, которого у Элларии оставалось всё меньше.       Он вложил кинжал обратно в ножны.       "Играет в свободу, словно сможет убежать от судьбы"       И, скользнув взглядом по бинтам на запястье, где еще саднила её метка, позволил себе короткий, острый оскал — почти улыбку.

***

      Рассвет был свинцово-серым, будто мир выдохся вместе с ними.       Эллария с трудом вытащила Эйгона на берег, спотыкаясь о мокрые валуны. Вся промокшая, она больше волокла его, чем несла, вцепившись одной рукой в его ворот.       Эйгон был тяжёлым, как мешок с золотом. И таким же бесполезным в эту минуту. Он не шевелился. Лицо его было бледным, губы — синеватым от холода. Волосы слиплись мокрыми прядями, морская соль блестела на коже.       На узкой полоске серого песка, среди обломков сетей и дохлых рыб, Эллария рухнула рядом, перевернула его на спину и, скрипя зубами, принялась за дело. Её пальцы дрожали от усталости, но она знала: если замешкается — потеряет его.       Просто так терять сейчас было нельзя.       Эллария, морщась, запрокинула ему голову, зажала нос и вдула воздух в его лёгкие.       Раз. Два.       Пауза.       Эйгон оставался недвижим. Его грудь не поднималась. Морская пена, как насмешка, выступила у губ.       Эллария скрипнула зубами, снова наклонилась над ним, чувствуя, как лёгкий запах соли и водорослей вцепляется в горло.       Она стиснула руку и ударила ему кулаком в грудь — резкий, короткий толчок. — Дыши, сукин сын! — прошипела она в его лицо, как заклинание.       Эйгон резко дернулся. Захрипел. Изо рта хлынула морская вода, смешанная с проклятиями.       Он закашлялся, вырываясь к жизни, как пьяный моряк, упавший за борт. Эйгон открыл глаза — мутные, затуманенные, но всё ещё с той чертовской ухмылкой в глубине. — Ого... — прохрипел он. — Никогда бы не подумал, что ты так мечтала заполучить мои губы, капитанша...       Эллария отпихнула его и поднялась.       Впереди маячила убогая деревушка: перекособоченные хижины, плетни, рваные сети, вонь соли и рыбных кишок. — Вставай, золотце. Сейчас тебя залатают, как парус на дырявой лодке.       Они ковыляли меж луж и рыбацких верфей, пока Эллария не нашла то, что искала: старую бабку, крутящую в пальцах сушёную рыбу.       Бабка смерила их мутным взглядом. — Рана у паренька, — бросила Эллария, кивая на Эйгона. — Перевяжешь. Есть пара медяков.       Бабка только фыркнула: — За таких медяков только кишки обратно в пузо запихнуть. А боль снять и не болтать о чужих белобрысых — за отдельную цену.       Эллария выругалась сквозь зубы, стянула с пояса промокший мешочек и, не особенно церемонясь, швырнула бабке горсть золотых монет.       Та аж присвистнула, ловко подхватив блеснувший металл в грязные когтистые пальцы.       Сошлись на чистой повязке, горьком зелье и шве, ровном, как натянутая сеть.       Пока бабка шила рану толстой ниткой, Эйгон корчился на полу, стиснув зубы. Воздух был тяжёлый, густой от соли, гнили и горьких трав.       Эллария скользнула по нему взглядом, на миг задержавшись на побелевших пальцах. — Потерпи, герой, — хмыкнула она. — В этом притоне и не таких латали. Все выживали. Почти.       Эйгон хрипло засмеялся сквозь стон.       Эллария коротко качнула головой и вышла во двор. Грязь хлюпала под сапогами, воздух резал ноздри запахом тухлой рыбы и гнили. Она не остановилась. Шагнув к груде обломков, Эллария опустилась на колено и, не теряя времени, принялась рыться в завалах с ожесточением, разбивая кулаком слежавшиеся доски и вонючие сети.       Среди гнилых обломков, старых вёсел и сломанных рыбацких снастей ей попадалось всё: трухлявые палки, треснутые доски, гнутые крюки. Всё было не то. Слишком слабое, слишком податливое, слишком мёртвое.       Она ворчала сквозь зубы, всё глубже зарываясь в груду мусора, пока наконец пальцы не нащупали нечто иное — тяжёлое, плотное. Натуральная вилка из дерева, старая рогулька для ловли рыбы. Отшлифованная ветрами и солью, с раздвоенным концом, который, если прищуриться, напоминал грубую, широкую ладонь. Не колеблясь, Эллария выдернула находку.       Нашла побитый временем ремень, шило. Натянула дерево к культе так туго, что на здоровой руке побелели пальцы. Кожа под ремнём горела, пульсировала, но она даже не поморщилась. Новое «оружие» смотрелось грубо, неуклюже, топорно.       Эйгон, шатаясь, вышел из хижины и остановился, уставившись на неё. — Что теперь, куда? — хрипло спросил он, голос был севший, будто им терли камни.       Эллария скривилась в усмешке: — Туда, где ещё не воняет смертью.       Эйгон усмехнулся — коротко, выдохнув через нос, будто признавая её правоту без лишних слов.       Эллария шагнула вперёд — и, почти незаметно, сбавила шаг. Когда он поравнялся, она не глядя на него, подхватила под локоть — аккуратнее, чем можно было бы ожидать. Без слов. Без жалости. Просто чтобы он не падал. Эйгон дернулся, но вместо протеста только тяжело выдохнул и пошёл рядом, опираясь на её руку.       Они двигались через двор — мимо перекошенных хижин и промокших верфей, сквозь сырость, ветер и запах гнили.       Они всё ещё держались. Всё ещё шли вперёд. Пока ветер и соль не сточат их до костей.