Часть 2

Дуновение ветра прикоснулось к уху, от чего то непроизвольно дернулось. Тяжесть тела вжимает в мягкую и теплую постель. Вокруг темно и тихо, но это не темнота и не тишина, а шум, который складывается в просветление неба, пробивающееся сквозь веки, и крики проснувшихся ворон. Очень забавное чувство, выйти словно бы из шума, из небытия, и внезапно осознать, что ты есть, что ты спишь, и что прямо сейчас ты проснешься. Мозг кинокефалов имеет сразу два неокортекса, тесно общающихся друг с другом через кортикальный мост. Обе части интегрированы друг в друга, но независимы, и обе наблюдают за пробуждением друг друга со стороны. Что-то более древнее из сотен сигналов, поступающих отовсюду, вычленяет важную, по его мнению, информацию: рядом есть еще кто-то. Запах, в котором чувствуется сладковатый адреналин и десятки других гормонов, полностью определяющих наши эмоции, чувства, желания. По запаху можно даже определить, что этот «кто-то» голоден и имеет проблемы с желчью. Это не сородич, а кролик, девушка. Уникальный набор тонов сразу, моментально отзывается вспышками ассоциаций в голове даже раньше, чем сознание успевает их обработать: вчерашняя гостья, новая соседка, у которой проблемы с головой и страхом к волкам. Слух отмечает, как бьется её сердце. Частота, ритм, сила. Можно различить даже отдельные фазы каждого удара. Её дыхание прерывистое, напряженное, с легкой хрипотцой. Звуки особым образом отражаются от поверхностей в до мельчайших подробностей известной комнате. Очень смутные образы образуются, когда по звуку сердцебиения и дыхания складывается даже картина, в какой позе лежит кролик. Так много информации! Порой достаточно просто почуять запах друг друга, и все понять без сотен слов. Волки плохо видят: их зрение тусклое, размытое, дихроматическое, и разве что светочувствительность из-за светящегося в темноте тапетума выше. Однако он никогда бы не променял нюх на острое трихроматическое зрение. Ослепнуть лучше, чем лишиться нюха. И все эти тысячи аналитических процессов происходят в животном неокортексе сами по себе, автоматически. Их нельзя прервать. Их нельзя игнорировать. Точно так же слова знакомого языка распознаются и складываются в образы сами по себе, и от этого нельзя абстрагироваться. Волк попросту не может не замечать всех этих деталей. Это порой может пугать окружающих, но такова его сущность. И только теперь до разума дошли давно сформированные факты: крольчиха не спала. Непонятно, как долго, но внутреннее чувство интуиции, сформированное на смутных воспоминаниях, полученных древнейшими областями мозга за ночь, подсказывает, что она и не спала вовсе. Бедняжка. Неужели она настолько боится его присутствия? Впрочем, «ужели» — при первой встрече она буквально упала на пол из-за панической атаки. Такая маленькая, хрупкая и беззащитная… Волк осознает, что может вовсе без усилий поднять её в воздух. Или без усилий сломать шею. Или спину. Ответ на незаданный вопрос сам возникает в сознании: ему, пожалуй, даже хватит усилия челюсти, чтобы раздробить ей кость за один укус. В детстве у него была игрушка, из жесткой резины. Какое же удовольствие ему доставляло, когда она так забавно пищала! И впивать в неё клыки до границ возможностей маленькой щенячьей челюсти… Лишь в школе он узнал, что у его древних хищных предков пищащие игрушки вызывали азарт именно по той причине, что они имитируют поведение жертвы. Те охотники, которым не доставляет удовольствие охота, умирают от голода. Эта мысль не выходит из головы: если он вопьет в неё клыки до предела своей силы, она так же будет пищать? От этой мысли не абстрагироваться. Её не выходит игнорировать. Она просто есть. Еще в щенячестве у него был друг-енот, которого он за лето перерос в несколько раз. Они с самого рождения были вместе, как братья, и по-своему, по-хищному, играли друг с другом. Их игры подразумевали под собой боль, и пускай человеку (существу с ну очень низким болевым порогом) это может показаться диким, но для щенков это было счастье и забава. Щенячьи игры безвредны для них самих: они никогда не доходят до крови или чего-то, что не заживет само за пару дней. Тогда, после того лета, они вновь пошли грызться на песочек у речки. Волк, в душе все такой же щенок, думал лишь о том, чтобы кусануть посильнее. Он осознавал, что стал крупнее, но приобретенная сила лишь раззадоривала азарт. И он кусанул посильнее, с первого же мгновения упиваясь не столько честной победой, завоеванной трудом, сколько превосходством как таковым. И тогда же он впервые почувствовал кровь. Нет, он знал её металлически-солоноватый вкус с того самого дня, как оторвался от мамкиной груди и стал есть мясо сам. Но то была кровь в пище. Тогда же он почувствовал кровь живого, разумного существа — собственного друга. В первое мгновение она пьянила. Но в следующее мгновение он услышал вскрик. Понадобилась целая секунда, чтобы пришло осознание, и волчонок разжал челюсти. От его друга пахло страхом. А еще обидой. И болью, какую щенок испытывать не может и не должен, по-взрослому большой, настоящей болью. По голове сразу как кувалдой дали, и волчонок испугался сам себя и того, что сделал. Это ведь друг его, почти что родной брат! Если другу плохо, то и ему плохо! Именно это и означает быть братьями. А сейчас он сам — Шин — причинил одному из самых родных существ зло. На него навалился стыд. Горечь. И отвращение… Именно это слово лучше всего подходит. Волк знает в мельчайших подробностях, как причинить крольчихе увечья, боль и страдания, и без труда это может. Волк получил бы от хорошо проделанной работы дозу эндорфина, но по большому счету остался бы равнодушен к этому. Но еще Шин не хочет причинять крольчихе боль. Он не хочет, чтобы его боялось слабое и беззащитное существо. Эта идея вызывает у него резкое отвращение. Признать, Шину все равно на эту крольчиху. Он встретил её только вчера и до того даже не знал о её существовании. Исчезни она внезапно, он не заметит и продолжит жить дальше. Однако сейчас она здесь, с ним, и хочет он того или нет, ему придется учитывать факт её существование. И что-то делать с тем отвращением, который вызывает её страх. Еще ему совесть не позволит бросить её. Все-таки, так его воспитали — не быть слепым к чужому горю. А еще он испытывает к ней определенную жалость: с кроликами он всю жизнь спокойно общался, и не так трудно угадать глубину трагедии, которую крольчиха пережила, чтобы прийти к нынешнему состоянию. Сколько она уже не спит? Сутки? Нынешний час для не-полуночных животных довольно ранний, еще даже зарево Солнца не осветило небо. До начала учебного дня есть достаточно времени. Пускай поспит хоть немного. Волк, лежавший в клубочке, распрямился, вытянул руки и ноги до характерного хруста и издал затяжной пискливый звук. А после по обыкновению прокатился до края кровати и упал на пол на четвереньки, выгнул спину и грациозно поднялся на ноги. Крольчиха все также лежала лицом в стенку и не шевелилась. Даже не переоделась со вчера: просто укрылась одеялом поверх строгой уставной юбки и синего худи. В ванной он почистил зубы, промыл глаза и, что заняло минут пять, вычесал колтуны с уделением особого внимания гриве и хвосту — все-таки гордость его и его расы! Старался делать все Шин тихо: крольчиха не спала, конечно, и волк это знал. Но вот знать ей о том, что он об этом знает, не следует. Поэтому без слов он оделся в повседневные черные штаны-карго с черной курткой того же покроя и пошел по своим делам. Забрал из холодильника на кухне лоток с обедом на сегодня, который наготовил в выходные, на всю неделю заранее, и пошел на зарядку на небольшую площадку рядом с общежитием. Оттуда поехал на работу, и в автобусе минут сорок вздремнул. Помогал мастеру монтировать новые тестовые стенды и получил задание разобраться с ними. Отобедал, два часа поспал, поехал на пары, и в автобусе доспал час. Вечерняя форма обучения изначально предназначалась для работающих студентов, но хорошо подходит и для полуночников. Для работающих полуночников, впрочем, тоже. ТАУ, НТС, ИСТ. Дается наука тяжело, но уверенно. К восьми вечера приехал домой, уставший, но довольный результатами дня. Крольчиха сидела на кровати у стенки, в уголку. На планшете рядом открыт учебник с чем-то из биологии. На столу стоял зеленый чай в бумажном стаканчике и что-то томатное-супоподобное из автоматов. Видимо, училась и попутно трапезничала, когда услышала его шаги и прыгнула на кровать. Еще и голодная… Посуда с едой переехала на кофейный столик. Сам волк засел за столом с ноутбуком, принявшись делать домашки и разбираться с документацией на тестовые стенды, погрузившись в процесс с головой. Крольчиха минут через десять сползла и осторожно, по стенке, пробралась к креслу и столику со своей едой в противоположном углу комнаты и начала торопливо все это уплетать. Её сердцебиение внезапно участилось, дыхание стало рваным. Шин даже обернулся: в результате спешки на кофте крольчихи появилось смачное красное пятно. Волк отвернулся, убедившись, что ничего опасного не произошло. А девушка поспешно удалилась в ванну, где зажурчала и заплескала вода в раковине. — Просто брось в корзину, завтра закину постирать с остальным. Вода перестала, а девушка вышла в мокром худи и чуть ли не плакала от досады. Неужели это такая уж трагедия? — Да ладно тебе, послезавтра уже сухая будет. Крольчиха уже залезла на кресло с ногами, которые обхватила, тихонько сказала: — Она у меня одна. — И тебе больше нечего надеть? Девушка помотала головой. Шутка древняя, как мир, но сейчас звучит серьезно. Чемодан, что лежит у кровати, у неё маленький, для волка даже миниатюрный. Богатого гардероба в нем не утащишь. Неужели то, в чем она приехала, у неё единственное верхнее? Он мог бы предложить ей что-то из своего, но это даже прозвучит глупо: она целиком в его куртке поместится, только уши торчать будут. — Я, кстати, думал, ты сегодня первым делом пойдешь переселяться. Шин сказал это безо всякого подтекста, ведь это действительно было бы ожидаемо. Кейра стала ещё мрачнее, и уткнулась в колени лбом. — Они сказали «только у волка свободно, у кроликов мест нет, иди меняйся». А никто меняться не хочет… Заведующая общежитием ей показалась злой: на просьбу крольчихи ругалась, мол, зажрались понаехавшие да мешают работать. Словом, дала ясно понять, что какие бы у Кейры ни были проблемы, она к ним совершенно глуха и даже не будет выслушивать. Хотя тот факт, что мест нет, не был выдумкой: кролики на своих этажах жили и по четверо, и по шестеро на комнату. С ней были вежливы, но никто не хотел ради незнакомки уезжать от своих друзей и обустроенного уголка, чтобы жить с волком. Её заперли с хищником, и помощи ждать неоткуда. Когда волк наконец ушел и сказал, что вернется к часу, девушка немного посидела, убедившись, что он и впрямь ушел, тут же побежала обратно в ванную, не прекращая попыток отмыть пятно. Оно не сводится мылом, поэтому крольчиха сдалась и оставила ткань в воде, вдруг это поможет? Было некомфортно оставаться в одной футболке, тем более с коротким рукавом. Разочарованно она вернулась, прибралась и взяла планшет так, чтобы камера её хорошо видела. Гудки. Через секунд десять дисплей отобразил двух кроликов. — Доченька! Здравствуй, милая! — Материнский голос был рад и по-хорошему взволнован. Вчера они не поговорили, и весь сегодняшний день Кейра была занята, так что они ограничивались парой текстовых сообщений. Родители были рады наконец увидеть своего ребенка. — Почему ты еще не спишь? — Да так, весь день в заботах, только сейчас выдалась минутка… Тут такой жизненный ритм… — Большой город, да? — Отец предположил. — А… Да… Большой город… У кинокефалов не увидеть кругов под глазами, как у людей, но кроликов выдает усталое подергивание ушек, уставших от дневного напряжения. — Милая, как ты вообще? Как добралась? Как обустроилась? У тебя все хорошо? Кейра хотела сказать «все хорошо, вы не волнуйтесь», но не сумела — разрыдалась. Продохнуть стало трудно от кома в горле, а руки не удержали увесистый компьютер. — Доченька, у нас сердце разрывается, когда мы видим, как ты плачешь. Расскажи, что случилось? Тебя ведь никто не обижает? Все-таки она нашла в себе силы ответить. — Мама, папа, мне без вас так тяжело! Я так по вам скучаю! Для матери нет ничего болезненнее, чем видеть слезы своего ребенка. Изнутри поднимается порыв сию же секунду встать и преодолеть полмира, не важно как и не важно, чего бы это стоило. Мысли отца реалистичнее: они больше сосредоточены на расчетах и прикидках реализуемости такой поездки: сколько она займет, как её реализовать, потянет ли вообще семейный бюджет и у кого можно занять. Все это гипотетические мысли, проносящиеся мимолетом и без сформированного намерения, но по первому же слову их можно будет воплотить. — Кири, ты самое дорогое, что у нас есть! Ты только скажи, и мы тут же вернем тебя домой. Нельзя сказать, что Кейра не задумывалась об этом с первой секунды, как увидела зубастую морду соседа. Здесь она словно бы одна, и со всеми трудностями ей придется справляться одной, и все духовные тяготы тоже переносить одной. Но, на собственное удивление, идея вернуться пугала её еще больше. Дома её ждали любящие родители, друзья, знакомые места, комфорт — тихая и уютная жизнь. Все, чего ей сейчас так не хватает. Но вместе с тем она видела, какие огромные усилия родители вложили в её поездку: бессонные ночи, ругань по телефону, десятки часов встреч с какими-то знакомыми, тотальная экономия… И главное ведь, это престижный, уважаемый колледж, который даст образование. И крупнейший город, который гарантирует достойную работу, а она — достойную жизнь. Кейра не может себе позволить сдаться: слишком большие усилия ради неё приложены, и слишком ценную награду обещают испытания. Она должна — обязана себе и тем, кого любит — приложить все усилия, на которые способна. — Н-нет… Не стоит. Я очень хочу к вам! Но не готова все бросить. Мне… тяжело… но я справлюсь. — Она даже нашла в себе силы улыбнуться. — И нет, меня тут никто не обижает. Они проговорили еще полчаса, просто наслаждаясь присутствием друг друга на дисплеях и голосами друг друга из динамиков. И за все это время крольчиха ни разу не упомянула о волке. Раз она еще не надумала вернуться, то и незачем беспокоить родителей о вещах, на которые те не могут повлиять. Она знает — им тоже тяжко приходится, и крупица неведения — это то малое, как она может оказать им заботу. В конце-то концов, хотя нутро кричит о том, что нужно спасаться, но умом она осознает, что её и вправду никто еще не обижал. После разговора ей стало куда лучше: где-то там, в трех тысячах километрах отсюда (или на расстоянии вытянутой руки и нескольких нажатий кнопок, как посмотреть), есть те, кто её любит — она не настолько уж и одинока. Появились моральные силы остаться в этой комнате как минимум еще на одну ночь. Цифры на заставке мерно сменяли друг друга, по ушкам уже проходили судороги, а глаза слипались. Каждый шаг, доносящийся из-за стенки, отзывался у неё по телу отрезвляющим трепетом. Когда шаги проходили мимо двери, когда звуки лишь мерещились, она уже не понимала. Шея устала держать голову, а спина устала держать все остальное. Сон — это галлюцинирование в оцепенении на протяжении десяти часов. Самое беззащитное положение из возможных. Но внутри неё все кричало: нельзя допустить встретить хищника так! Остался всего час до того, как он вернется! А вдруг он придет раньше? А что ей делать, когда он уже вернется? Разве тогда станет безопаснее? Додумать она не успела, и лишь погрузилась в тревожное, но столь блаженное небытие, из которого вышла лишь когда свет утреннего неба, пробивающийся через окно, стал слишком ярок. Волка все еще не было рядом. А вот его ноутбук со стола и рюкзак у двери пропали. По спине пробежал холодок: всю ночь она провела рядом с хищником и даже не заметила его присутствия. В ванной на сушилке висело её худи, пятно с него исчезло, а пахло от него лавандой. Она тут же надела его обратно. Планшет лежал на столе, подключенный к зарядке. Крольчихе не очень понравилось, что её вещи трогали без спросу, но стоит признать: все это было к лучшему. Да и нельзя не отметить, что она отлично выспалась. Но главное, она провела в одной комнате с волком уже вторую ночь, и ничего плохого не случилось.