Часть 3

Ветер гуляет над кронами сосен. Пахнет хвоей, папоротником, мхом и сырой землей. Поодаль журчит речка, вода в ней принесена с далеких гор, чьи заснеженные вершины виднеются на вдали. Небо голубое, глубокое и высокое, и солнце греет. Потихоньку, день ото дня зелень желтеет, от приходит прохлада. Но это не плохая прохлада, а жданная после летнего зноя. Все здесь родное, уйди хоть к великим горам, хоть к полям. Где-то над лесом струится дымом печка: будет мамин пирог с картошкой и грибами. Папа вернулся с поселка с получкой за урожай — быть новому платью. Может даже к зиме проложат провода, и будет свет, уж тогда-то такая жизнь начнется! Внезапно лес стал незнакомым. Не стало гор. Не стало речки. Не стало дома. Разрослись тени, сквозь деревья мелькнуло тусклыми лучами алое солнце. Всегда закат был ласковым, а ночь — умиротворенной, и вспыхивающие на бескрайнем небосводе звезды манили красотой. Сейчас же с заходом солнца нарастала тревога. Звезд на небе не появилось. Закончился день, но ночи так и не наступило: только опустилась тьма. Густая, всепоглощающая. Не осталось ни цвета, ни света, и хотя так не должно быть (не может быть!), остался лишь черный, и ничем не отличные от него оттенки черного. Перестал шуршать ветер. Перестала журчать вода. Нет даже звенящей тишины. Звуков просто нет, кроме собственного дыхания. И, сжавшись всем телом, вжавшись в землю, из носа посвистывает воздух еле-еле. Словно сама тишина грудь сдавливает. И мечтаешь, чтобы что-то в кустах шелохнулось. Да хоть чтобы кто-то там оказался. Потому что иначе все вокруг окажется застывшим. Кроме тебя. Здесь неприятно находиться. Хочется домой. Но дома здесь нет и не будет, куда бы не идти: вокруг одна лишь тьма, тишина и чужбина. Не важно, как идти: вжавшись в землю, мучительно медленно царапая о неё живот; или рвануть со всех ног, пока не свалишься без сил. Не важно, сколько идти: ты не дойдешь. Больше нет сил, охватывает отчаяние, ноги, руки, уши, челюсть — все начинает дрожать от тремора. Ты уже не хочешь идти. Ты просто хочешь остаться: смириться, привыкнуть, отдохнуть. И в этот самый момент ты пришел. Сам пришел. По своей воле. Из всех возможных мест именно сюда. Вдали загорелись два желтых уголька. Загорелись тускло, на самой границе различимого, но на фоне невозможно-черной тьмы загорелись ослепляюще. В их свете все вокруг меркнет и исчезает. Ты его не видишь, ты просто знаешь, насколько оно огромное, и насколько широко распахнута зубастая пасть. Но оно тебя видит. Вы смотрите в глаза друг другу мгновение, застыв, слившись с тишиной. А затем оно приближается. Достаточно медленно, чтобы все предельно ясно осознавать, но слишком быстро, чтобы успеть хотя бы зажмуриться. И вот, оно прямо здесь. Дышит. Сияет желтыми угольками. И клыки уже касаются лица. А когти впиваются в плечо, и оно немеет. По всему телу проносится судорога… Нужно просто открыть глаза… И перед ней вновь два уголька… Нет, нет, нет, нет, нет, нет… Нет! Внутри все остановилось. Паника переросла в животный, экзистенциальный ужас. Она не может проснуться? Нет, это не так: она проснулась, а кошмар не закончился. Проходит секунда. Две. Три. Ничего не происходит, а угольки моргают. И в плечо ничего не впивается, а просто держит крупная, но мягкая лапка, от которой девушка тут же отпрянула. Она лежит в своей кровати, на ней теплое одеяло, за окном шумит город. Перед ней стоит воплощение кошмара — волк. Такой же как смоль черный, зубастый, огромный. Но все-таки это не тот же монстр, а её сосед. Она все-таки проснулась, хотя… Столь ли велика разница? Во всяком случае, она начала успокаиваться. Нащупала на тумбочке планшет: фотография заставки пушистых облачков как ножом полоснула по глазам ярким светом, цифры указывали на полчетвертого. — Ты во сне… того… — Волк проснулся от того, что соседка впала в панику: непроизвольные резкие движения, бубнеж; он испугался за неё, когда её сердцебиение подскочило за триста ударов в минуту. Крольчиха осадила его на удивление спокойным и холодным тоном: — Больше никогда так не делай. — Извини… — Он ответил тихо, виновато. Кейра села на кровати, приглаживая сползшие на плечи уши. А после встала и заперлась в ванной, где около получаса стояла под душем. Когда она вышла, волк уже посапывал у себя на кровати. Его можно понять: у него такой режим, что ночью он спит всего пять часов, а остальное пять досыпает в течении дня. Ночной сон для него предельно важен, и он не может им пренебрегать. Да это и к лучшему: крольчиха нисколько не настроена на разговоры, да даже на присутствие в одном объеме. Ей еще нужно переварить все произошедшее, и пока параллели между тем, что она видела до и после того, как проснулась, слишком тесны. На кухне она заварила себе чая, не рискуя ложиться спать обратно. Так и встретила рассвет, а после сильно заранее уехала в колледж, где уселась в уголочке за книги и домашки. Одногруппники проходили мимо неё, по большей они части даже не узнавая друг друга — просто какая-то не особо общительная крольчиха, что присутствует во всех группах и ходит на все лекции. Лишь у преподавателей она числилась на хорошем счету за ответственность в учебе, хотя и зачастую летала в облаках. Днем произошло страшное — её планшет перестал включаться. Она еще не успела выучить расписание автобусов и ездила домой по навигатору, и теперь пришлось разбираться в расположенных на каждой остановке картами. В процессе, с непривычки, она уехала в другую сторону, и вернулась лишь к глубокому вечеру, потратив в сумме два часа вместо сорока минут. Придя домой, она застала волка в работе: на его компьютере стояли разные графики и схемы, в которых она ничего не смыслит. Она не раз видела, как он паяет какой-то электронный хлам или пишет код. Говорить с ним очень не хотелось, и она как могла оттягивала этот момент, но все-таки собралась с силами. Хотя ей совсем не хотелось к нему приближаться, но просить о чем-то из другого конца комнаты как-то неудобно. — Шин, привет… — Волк тут же отвлекся, а уши стали торчком — это, наверное, единственный раз на его памяти, когда крольчиха не то что поздоровалась, но и начала разговор первой. — Ты можешь мне кое в чем помочь? — Ну, я постараюсь. — Он посмотрел ей в глаза и почесал затылок. — Смотря в чем суть вопроса. — Планшет… он не включается… — Крольчиха достала из сумки увесистую на фоне маленьких лапок пластинку алюминия и стекла. — У меня там вообще все, вся моя жизнь. И я не могу себе позволить новый или хотя бы отнести этот в ремонт, а ты, вроде бы, разбираешься в таких штуках… Одну руку она держит другой, взгляд отвела. Ушки повисли. Но сейчас в ней нет конкретно страха, скорее неловкость и стеснительность. Видно, как ей не хочется вообще попадать в поле зрения хищника, но в голосе слышатся нотки одновременно и смирения, и отчаяния — видимо, ей действительно больше не к кому обратиться. — Результат не гарантирую, но я посмотрю, что можно сделать. Крольчиха положила на краешек стола компьютер и куда-то убежала. Когда закончил со срочными делами, Шин взял устройство и первым делом снял крышку, отсоединил аккумулятор. В сети даже нашлась на него документация: планшету свыше сорока лет, а собран он на древней элементной базе по нагенерированным нейросетью чертежам. В целом, в те времена пускать никому не нужные военные машины на запчасти было нормальной практикой, ведь современная микроэлектронная промышленность тогда попросту не существовала. Да и по сравнению с довоенной она просто какая-то несмешная шутка. Грех такой прибор выкидывать — как полвека служил, так еще полвека и прослужит, давая новоделам фору. Хотя сами микросхемы неубиваемые, схемотехнические решения очень бедные из-за ограниченности доступных компонентов. Цепи питания — сплошные костыли, рассчитанные на сознательную эксплуатацию и соблюдение спецификаций. Современная зарядка, которую Кейра одолжила у кого-то, попросту не поняла, что от неё требует контроллер питания, и выдала нормальные для себя 25 вольт на не предназначенные для этого контакты. Беда унифицированного разъема — нужно смотреть, что и куда втыкаешь. Благо, у Шина был подходящий контроллер, современный и полностью совместимый с современными зарядками, который, правда, пришлось садить не на родную площадку, а через провода. Впрочем, кроме эстетики печатной платы это ни на что не повлияет. Цепи выдержали скачок, но вот флешка, которая загружала в ПЛИС БИОС, слетела. Она все еще работает, и только одна банка памяти на ней полетела из-за скачка напряжения — мозжечку компьютера вырвали кусочек, от чего он оказался парализован. Встроенную функцию коррекции ошибок никто не использовал, хотя объема памяти хватало. Так что Шин просто взял нужную прошивку из документации, перезаписал флешку (из принципа разобравшись, как включить в ней коррекцию), и все заработало, как должно: память тоже не пострадала, и все, включая ОС и личные данные, осталось нетронутым. Он загрузился и прогнал все тесты, чтобы убедиться, что все работает корректно. К слову, на планшете не было никаких ограничений доступа: ни по паспорту, ни по биометрии, даже не запаролен! Ему следовало бы напомнить Кейре, насколько это опасная практика. И Шин никак не мог не заметить открытой вкладки с графическим редактором. Это было неправильно — подсматривать чужую личную жизнь, — но он не смог устоять, да и крольчиха не удосужилась воспрепятствовать его любопытству хотя бы номинально… Так что он просто скачал последние двадцать открытых файлов и оставил компьютер на тумбочке включенным на зарядку. От Кейры пахло радостью, когда она нашла свой планшет полностью исправным и невредимым. Еще бы! Про «всю жизнь» было не метафорой: компьютер достался ей по наследству на четвертый день рождения. Она предлагала деньги (названная сумма была смехотворна. Впрочем, не для неё), но волк отказался, сославшись, что «еще сочтутся». Будучи на вечерней прогулке, Шин открыл на телефоне скачанные файлы. Двадцать рисунков. Самый свежий — черный волк с сияющими янтарными глазами в ночном лесу. Второй — черный волк, с широко открытой пастью и длинными клыками. Третий… Четвертый… На каждом рисунке был волк с непропорциональными, нездоровыми чертами. Кинокефалы по-разному воспринимают лица друг друга, и поэтому изображения за авторством кролика, тем более такие, вызывают зловещую долину. Четырнадцатый рисунок был особо цепляющим, на нем Шин остановился и засомневался, стоит ли ему продолжать: крольчиха, с разорванной грудной клеткой, и измазанный в крови черный волк, что её жрет. Это вызвало у Шина не столько возмущение или отторжение, сколько некоторую грусть: — Так вот, каким ты меня видишь? Все эти рисунки — это грустно как-то. Шин может знать как набор фактов, но не может понять (в значении слова испытать самому), что именно чувствует Кейра. Однако взгляд на мир через её глаза вызывает у волка грусть и понимание, почему она не ищет общения, предпочитая взаимное игнорирование и пустое сосуществование. Семнадцатый рисунок, однако, сильно выбивался из общей картины: на нем изображена крольчиха. Девушка улыбается, уши торчат кверху, слегка застенчивый взгляд, и одета она в майку и разные украшения. Полный антипод Кейры — скованной, пугливой, с перманентно опущенными ушами, ухоженной на нижней границе аккуратности, вечно одетой в толстовку. Может быть, это автопортрет? Хотя дата указывает, что рисунок сделан всего десять дней назад. Или это она в прошлом? Шин и так не различает других кинокефалов по лицам, а о рисунке можно вообще не говорить. Девятнадцатый же рисунок изображает лесистый пейзаж, только и всего. Когда Шин вернулся, крольчиха уже мирно сопела, и на этот раз как полагается: в ночнушке и под одеялом. За минувшую неделю даже перестала подрываться при каждом шорохе в коридоре и тем более при щелчке ключа в двери. А после прошедшего кошмара она попросту перегорела: вещи вокруг уже не казались настолько пугающими, а за неделю со дня её переезда ничего плохого так и не случилось. Напротив, волк отнесся к её проблемам с пониманием и терпением, за что она ему в глубине души благодарна. Хотя ему не составило бы усилий превратить жизнь беззащитной и запертой с ним чужачки в настоящий кошмар. Если подумать, её положение не настолько уж и плохое, каким казалось в первые дни. Хищник до сих пор вызывает у неё панику, и в его присутствии её тело и разум до сих пор словно бы сводит судорога. Но ей это никогда не приносило ни крупицы удовольствия! Сейчас же Кейра начала разглядывать в Шине личность, при том достаточно приятную личность, с которой она (на её собственное удивление) не прочь познакомиться. В конце-концов, «просто перетерпеть» не выйдет — ей жить здесь, с ним, еще долго. И иного пути к нормальной жизни, кроме как адаптироваться, у неё нет.