Пустота

      Все ее сомнения оказались напрасными. Доктор Риддл прекрасно справился с ее проблемой.       С тех пор как она начала посещать еженедельные сессии, частота кошмаров снизилась. По-прежнему бывали моменты, когда она была уверена, что ее настиг один из припадков, — скованность мышц и вспышки цвета в темноте было трудно игнорировать, — но они стали происходить реже.       Существо в ее голове затихло. Ей больше не казалось, что в любой момент она может потерять сознание, погрузиться в сон, где только собственный крик может избавить ее от ночных кошмаров. Помогало и то, что она больше не работала — доктор отправил ее под домашний арест, когда она сообщила ему о том, как мало времени уделяет уходу за собой.       Когда она конкретно перечислила объем работы, с которым справлялась каждый день, мужчина практически остолбенел, а выражение его лица ожесточилось и превратилось в укоряющий взгляд, от которого она почувствовала себя виноватой. Когда он спросил, когда она спит, это были, возможно, самые неловкие несколько секунд в ее жизни.       Сказав ему, что ей удавалось провести в постели часа четыре, а то и пять, если она хотела выспаться, ничего хорошего не вышло.       С ее стороны было хорошо, что она взяла отгул на месяц, иначе врач мог бы взбеситься.       Но в ее решении были и минусы. То, что она не могла работать, было как благословением, так и проклятием. У нее оставалось слишком много свободного времени. Ее мысли, даже несмотря на благословенное избавление от этого ужасающего присутствия, все еще блуждали в тех направлениях, куда она не хотела бы их направлять.       Например, размышления о внешности этого существа не были тем, о чем ей следовало бы активно думать. Или, может быть, то, как почти бессознательно ее мысли возвращались к красивому, с ямочками лицу доктора, когда она лежала в постели.       От мыслей о монстре ей становилось плохо, но грезить о докторе... это было недопустимо. Она была пациенткой и понимала, как важно соблюдать строгую границу между собой и своими клиентами. Она слишком часто сталкивалась с мужчинами-клиентами и их нежелательными приставаниями.       Встречаться с клиентом было запрещено. И даже если это не приводило к юридическим неприятностям с коллегией адвокатов, все и вся знали, насколько ужасной была эта идея. Просто нельзя было встречаться со своим клиентом. И точка.       То же самое касается врачей и их пациентов. Врачи должны придерживаться тех же принципов, что и юристы. А проклятый разум Гермионы все это портил. Она винила одиночество и долгий год сексуального подавления. Какая ещё может быть причина, чтобы испытывать такие чувства к своему доктору?       Гермиона уставилась на телевизор, уже не смотря документальный фильм, который заинтересовал её тридцать минут назад. Она не могла на нем сосредоточиться. Сидение на заднице никогда не было ей по душе. Не помогал и тот факт, что передача носила медицинский характер, напоминая ей о психиатре.       Вздохнув, Гермиона взяла пульт, лежавший рядом с ней на диване, и выключила экран. Она перевела взгляд на часы над телевизором, и в животе у нее заклокотало от предвкушения, когда знакомый красный цвет сообщил о времени.       21:59       Было отнюдь не поздно. Когда она еще работала в фирме, то ложилась спать гораздо позже. Полночь была самым ранним временем в хороший день. Однако доктор Риддл посоветовал ей ложиться спать не позднее десяти часов вечера, и этот сомнительный час стал официальным временем отдыха. Она не была в восторге — да и сейчас, поскольку лучшие документальные фильмы часто идут после десяти, — но он был настроен решительно. Он не хотел отступать, настаивая на том, чтобы она получила столь необходимый ей отдых.       Поначалу это выводило ее из себя, и она планировала решительно бороться с ним по этому поводу. Однако негромкое предупреждение о возвращении кошмаров погасило ее ярость еще до того, как она вступила с ним в словесный поединок. Возможно, доктор Риддл и не хотел уступать, но она должна была верить, что он делает это ради ее блага. Ее кошмары не будут излечены, если она откажется прислушаться к его советам. Именно поэтому она и оказалась здесь.       После этого разговора ей стало легче воспринимать последующие инструкции. Она должна была принять лекарство в десять, не позже. Его тон был окончательным, когда он упомянул об этом факте. Его предупреждение о том, что она снова утонет в кошмарах, если не послушается, было почти принудительным. В угрозе, честно говоря, не было необходимости. Ее не нужно было пугать, чтобы она выполнила его указания. Пусть они и были странными, поскольку десять вечера - довольно условный час, но все же. Она спокойно отнеслась к его требованиям.       В конце концов, она была адвокатом, а не врачом. Надо полагать, у него была веская причина выбрать именно этот час. Пусть даже тогда это звучало глупо, но сейчас все равно казалось нелепым.       Гермиона поднялась с дивана и, натянув ночной халат, чтобы не простудиться, направилась в свою спальню, расположенную в противоположном конце гостиной. Это была короткая прогулка, к которой она быстро привыкла, когда у нее появилось время насладиться своей квартирой. Она жила в ней всего около трех месяцев, и это был первый раз, когда у нее было время познакомиться с пространством после переезда. Она открыла дверь и тут же нажала на выключатель справа от двери, отчего тревога захлестнула ее. Даже сейчас спальня заставляла ее нервничать. Кошмары поутихли, но это не означало, что она может спокойно заходить в свою комнату в полной темноте.       Не убедившись, что там ее ничего не поджидает. Она ничего не могла с этим поделать. Правда. Месяцы слышания голосов и видения лиц в темноте могут так подействовать на человека.       К счастью, теперь колебания были не такими сильными. То, какой она была в первые две недели лечения, разительно отличалось от ее нынешнего состояния. Ей стало гораздо лучше.       Раньше она отказывалась заходить в спальню, без телефона в руке, чтобы освещать себе путь. В другой руке она сжимала таблетки, не в силах расстаться с ними, на случай если случайно задремлет и забудет принять дозу, и с ужасом думала о том, что может случиться, если она облажается.       Теперь она больше доверяла себе. Она доверяла своему врачу и знала, что находится в надежных руках.       Гермиона закрыла за собой дверь спальни и направилась к тумбочке, чтобы взять аптечку.       Хорошо, тебе просто нужно принять свою дозу на день, а потом лечь спать. Все, как прописал доктор.       Сделав несколько коротких шагов, она остановилась у своей тумбочки и взяла единственную бутылочку, стоявшую на ее поверхности. Она была размером с ее ладонь и закрывалась крышкой с защитой от детей.       Она нахмурилась, когда подняла бутылочку и попыталась открыть ее, но после двух жалких попыток та отказалась открываться. Она была защищена от детей, но, по скромному мнению Гермионы, также была защищена и от взрослых. Эту чертову штуку было трудно открыть!       Гермиона не знала, как долго она возилась с бутылкой, прежде чем ей удалось ее открыть, но после того, как ей показалось, что прошла целая вечность, она бросила взгляд на часы и чуть не пискнула от шока.        15 минут? Мне понадобилось почти 15 минут, чтобы открыть эту чёртову бутылку?       Гермиона не стала заходить в маленькую ванную, чтобы запить таблетку водой. Она проглотила ее всухомятку, морщась от горького и неприятного ощущения в горле. На языке появился привкус железа, и Гермиона надеялась, что он не останется до конца ночи. Это была одна из немногих вещей, которые она ненавидела в таблетках, не считая той легкости, с которой их прописывали врачи. Америка лидировала в мире по числу наркоманов, и Гермиона слишком хорошо знала, как много несчастных наркоманов сами попали в эту паутину. Именно они оказались зажаты между шестеренками системы уголовного правосудия. Государство, зачастую, скорее криминализировало наркомана, чем предоставляло ему лечение, которого он действительно заслуживал. В фирме с ней мало кто согласился бы, но для нее это не имело значения.       И вот теперь она сама принимала какой-то непроизносимый препарат, чтобы вылечить недуг, который не поддавался точному лечению, но с которым легко было справиться с помощью здорового режима сна и частых визитов к врачу для наблюдения.       Кто бы мог подумать? Уж точно не она.       Гермиона моргнула, и из её горла вырвался тихий звук удивления, когда часы показали 22:45. Доктор Риддл убьёт её, если узнает, что она жульничала.       Это должно волновать тебя меньше всего, Гермиона. Что, если у тебя снова начнутся ночные кошмары?       В животе расцвело беспокойство, а в голове все еще жило воспоминание о последнем кошмаре, приснившемся много ночей назад. Голос был ужасен. Его присутствие подтачивало ее рассудок, проникая между складками мозга, словно яд.       Нет, больше никогда.       С этой мыслью Гермиона быстро бросилась к выключателю, чтобы погасить яркий свет ламп накаливания в спальне, погрузив комнату в густую темноту. Затем она, как и должна была 45 минут назад, забралась в постель, сглатывая беспокойство.       Но ничего не поделаешь. Сердце колотилось со скоростью мили в минуту, перед глазами мелькало суровое лицо доктора Риддла.       — Вы должны принять лекарство ровно в 22:00. Ни секундой позже. Я не могу гарантировать, что вы защитите свой разум от кошмаров, если забудете дозу. Это очень экспериментальное средство, и только с вашего осознанного согласия я вообще дал вам его.       Гермиона кивнула головой, высунув язык, чтобы облизать потрескавшиеся губы.       — Конечно. Я все понимаю. Я профессионал. Я знаю, как важно соглашение.       Доктор Риддл на мгновение наклонил голову, пристально глядя на нее своими острыми и напряженными черными глазами. Ей захотелось поерзать, но она сдержалась. Это был ее доктор, и она должна была ему доверять.       — Очень хорошо. Обязательно ложитесь в постель к этому времени. Вы не должны принимать это лекарство и оставаться в сознании после того, как оно подействует. Вам понятно?       От суровости его тона у нее по позвоночнику пробежала дрожь.       В затылке у нее горел вопрос. Ее любопытство было чудовищным, но в тот момент даже пресловутая потребность узнать больше не могла преодолеть внезапно охватившую ее тревогу.       Поэтому вместо того, чтобы спросить, почему, как ей следовало бы, она ответила:       — Я понимаю, доктор Риддл.       Гермиона сглотнула, надеясь и молясь, что не совершила огромной ошибки, ослушавшись его точного приказа. Даже если это произошло случайно. Мрачное выражение его лица ничуть не успокаивало, даже зная, что она согласилась на экспериментальное лечение.       Она закрыла глаза: знакомая дремота дергала ее за ниточки, все ближе и ближе подтягивая к приятному небытию. Туда, где были только ее собственные мысли. Туманные и успокаивающие, чего не скажешь о внешнем мире.       Там никто не знал, кто такая Гермиона Джин Грейнджер. Там не было голодных бездомных мужчин и женщин, просящих пропитания. Не было невинных мужчин и женщин, посаженных в тюрьму за преступления, которых они не совершали. Не было детей, которых заставляли вести себя подло в силу того, где они росли.       Ее мысли стали медленно уплывать, погружаясь в темноту. Страх и беспокойство, связанные с тем, что она пропустила несколько минут дозы, теперь были забыты. В этот момент в ее сознании осталась только Гермиона и тихий смех, который медленно отдавался в глубине ее сознания.       Знакомый звук... который она, должно быть, уже когда-то слышала... А потом ничего не стало.

***

      Гермиона.       Её имя эхом прокатилось по небытию. Словно капли в спокойном озере, звуковые волны уносились в бездну.       Затем раздался смех. Воздушный и легкий. Знакомый тенорок... он затронул какую-то часть ее памяти, которую она никак не могла вспомнить.       Где она слышала его раньше? Где она была сейчас?       Смех становился все громче, и у нее зазвенело в ушах. Звук поглотил ее целиком, он пульсировал в такт биению ее сердца. Звук пробирался по коже, покрытой капельками пота, по невидимому пути, который Гермиона не могла видеть.       Гермиона.       Другой голос позвал ее, прорываясь между смехом. Тот же самый голос, тот же самый безошибочный голос, просящий ее откуда-то из пустоты.       Она медленно открыла глаза, пытаясь найти источник этого смеха, но вокруг была лишь чернота. Только тени там, где должны были быть знакомые мигающие огоньки прикроватных часов и интернет-роутера.       Гермиона.       Ее губы разомкнулись, чтобы заговорить, ответить на этот завораживающий голос, но голосовые связки отказались подчиняться. Словно что-то застряло у нее в горле, застряло где-то между голосовым аппаратом и трахеей.       Может, она съела перед сном что-то густое и сладкое? Может, она простудилась?       Сглотнув, Гермиона попробовала ещё раз, но звук так и не появился. Глоток воздуха — это все, что ей удалось сделать. Что-то было не так.       Гермионааа.       Она попыталась пошевелиться, но тело отказывалось слушаться. Разочарование быстро взяло верх над вялостью, затуманившей ее чувства. Первый проблеск пробуждения после вечера без луны.       Ее чувства обострились. Предчувствие нахлынуло на нее, как реакция на пробуждение в незнакомом месте. Как она упустила это, забыла, когда это было так очевидно...       Ты слышишь меня, Гермиона?       Раздавшийся голос быстро прервал ее мысли. В нем было что-то любопытное и, к ее недоумению, обнадеживающее. Гермиона попыталась пошевелиться, чтобы показать, что она услышала, но так и осталась лежать на месте. Это была жалкая попытка избавиться от странной тяжести, но она должна была попытаться. Она была подвешена в каком-то неизвестном мире. В месте, более темном, чем тени, которые преследовали ее каждый час бодрствования, которые таились в мире между бездумным дневным сном и реальностью. Было бы нелепо, если бы она продолжала парить в пустоте, как будто бы в этом не было ничего странного.       Гермиона.       Страшная тяжесть давила на грудь, словно кто-то положил раскрытую ладонь прямо в центр и стал давить на нее все сильнее и сильнее. Ее кости хрустнули, как деревянные балки старого дома, давление было неописуемым, но, к счастью, не болезненным. Это было лишь неудобно. Ничто не сравнится с болью жизни. Здесь боли как будто не существовало, негативная эмоция была изгнана из этой плоскости.       Это было странно. Ощущение, которому она не могла найти объяснения. Его присутствие напоминало ошейник, неловко обвивающий ее шею. Осознание давления, но отсутствие ощущений за ним.       Что происходит? Где она?       Гермиона.       Лед побежал по ее венам, когда это давление начало распространяться по ней, и тревога нарастала, чем дольше она оставалась в этом подвешенном состоянии сознания. Она не знала, спит ли она или бодрствует, запутавшись в механизме, от которого отчаянно хотела освободиться. В этот момент она обнаружила, что не имеет значения, что не может отличить реальность от вымысла. Логика не имела значения, когда человека, образно говоря, варили заживо.       Каким-то образом ее перенесли в совершенно новый мир, заставили сесть на какой-то ужасный аттракцион в местном парке развлечений, из которого не было возможности выбраться. Знакомый мир, хотя она понятия не имела, как сюда попала.       Но ты ведь знаешь это место, не так ли?       Откуда? Она должна была знать это, чтобы поразиться такому впечатлению, должна была уже однажды побывать в этом месте, чтобы узнать его. Она должна была.       Но что, если это место не было реальным в том смысле, в каком его представляет себе большинство людей? Что, если это был уголок в ее собственной голове, зажатый между складками мозга и кровеносными сосудами, несущими кислород к разуму и от него? Придуманный ею мир грез, мир, который мог существовать только в ночном кошмаре...       Тошнота пронзила внутренности, и Гермиона судорожно сглотнула.       Ты меня чувствуешь?       Она не знала, что должна была чувствовать. Кем был этот человек? И был ли это вообще человек? Гермиона не знала. Она, черт возьми, не знала.       Гермиона боролась с гнетущей тяжестью, но с таким же успехом можно было пытаться сдвинуть валун. Она была бессильна. Ледник, оказавшийся между сушей и отчаянными криками Северного Ледовитого океана на противоположной стороне. Как бы ни было страшно, Гермиона не могла испытывать ужас. На ужас не было времени. Ей нужно было думать, осознавать, что ее окружает. Она не могла позволить себе страдать, ей нужно было выбраться, пока не случилось что-то ужасное...       Гермиона...       В центре ее тела вспыхнул жар, резкий и не похожий на ту сладкую дымку, которая охватывала ее раньше. Из её уст вырвался вздох — первый отзвук звука с тех пор, как она очнулась в пустоте.       Он распространился по ней, как лесной пожар, пожирая ее заживо. Он дразнил ее чувства, гнался за давлением, настойчиво впивающимся в грудную клетку.       Бедная-бедная, Гермиона.       Голос исказился. Он больше не звучал успокаивающе. Больше не был голосом друга, о котором она совсем забыла. Медленный и ровный говор был почти... издевательским.       Что-то снова дернуло ее. Воспоминание. Гермиона мысленно потянулась к нему, подгоняемая какой-то неведомой силой. Любопытство или, может быть, беспокойство, Гермиона не могла определить точно. Все это не имело смысла. Да и она сама не понимала.       Воспоминание ускользнуло от неё прежде, чем пальцы успели коснуться его края. Разочарование захлестнуло ее, но оно не отвлекло от жара и давления в груди. Эти два ощущения захватили ее, едва не разорвав на две части.       Что это может быть?       Ищешь помощи... задаешь столько вопросов...       Что? Что имел в виду голос? Гермиона хотела спросить, но не смогла — горло сжалось. Она искала помощи? Задавала ли она вопросы? Мог ли голос слышать ее мысли, знал ли он, как сильно она хочет понять, что происходит?       В центре лба запульсировал тупой огонек, в такт биению сердца.       Теперь ты получишь ответ.       Окружающий мир разлетелся, как стекло, и Гермиона вскрикнула, застигнутая врасплох.       Неописуемая боль внезапно поглотила ее. Глаза зажмурились, между приоткрытыми губами проскользнул звук.       Это был хаос. Все в этот момент превратилось в боль. Ее ногти, боже, они были похожи на кислотный дождь, бьющий по неподвижному камню, разъедаемому серной жидкостью. Ее кожа превратилась в ядовитый газ, сердце — в горький мышьяк, отравляющий всех, кто осмелится его проглотить.       Это была агония.       Гермиона корчилась, по щекам текли слёзы, глаза невидящим взглядом смотрели в пустоту, пока...       Чернота взорвалась калейдоскопом красок. Туман, давление, жар и паралич распались на части. Ее тело упало на что-то мягкое и знакомое, но это не смогло утихомирить огонь, бурлящий в ее венах. Боль закрутилась внутри нее, извиваясь вокруг кишечника, как рой угрей.        Выгнув спину, Гермиона забилась в конвульсиях на мягкой поверхности. Ее горло горело от криков, голосовые связки напрягались, пока агония не прекращаясь, настаивала на том, чтобы причинить ей еще больше боли.       — Боже, пожалуйста, прекрати это, - взмолилась Гермиона.       Если это не прекратится, она сойдет с ума. Она хотела, чтобы это прекратилось. Боже, это было ужасно. Как никогда в жизни. Она помнила, как несколько недель назад порезала большой палец у раковины: острое жало лезвия и струйки крови, стекающие по ладони. Но та боль была пустяком. Она не могла сравниться с этой.       Один порез по сравнению с миллионами крошечных трещинок, прорезавших ее плоть, — ничто.       Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста...       Внезапно все прекратилось.       Гермиона тут же обмякла на мягких простынях, и голова закружилась от запаха стирального порошка и пота. Из ее рта вырвался тихий вздрагивающий хрип, и ей потребовалось все силы, чтобы не зарыдать.       — Ш-ш-ш.       Крик хотел вырваться из ее горла, ужас и паника заставляли ее яростно дрожать на мягкой поверхности, когда слишком знакомый голос заговорил в дюймах от ее уха.       Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.       Она была уверена, что избавилась от него. Она послушно следовала своему лечению. Слушала и выполняла указания доктора Риддла, даже когда ей этого не хотелось. Кошмары благополучно исчезли. Как и обещал доктор Риддл, а теперь...       Боже, почему ей понадобилось столько времени, чтобы принять лекарство?       Гермиона крепко зажмурила глаза, не желая открывать их и подтверждать свой самый верный страх.       — Ты разбудишь его.       Это был тот же самый сон. Точно такой же сон приснился ей в первый раз, когда кошмары приняли худший оборот.       Живот Гермионы вздымался, но ничего не появлялось. Не было ничего, кроме жжения желудочной кислоты в горле.       — Он здесь. Ждет.       Гермиона прикусила язык до крови, не желая говорить и давать этому монстру власть. Это было не по-настоящему. Ничего из этого не было настоящим. Это был очередной кошмар, и если она просто притворится, что это...       — Ждет, когда ты уснешь. Ждет, когда ты увидишь.       На этот раз она не стала спрашивать. Нет, она будет лежать совершенно неподвижно, а потом неизбежно проснется и...       Холодная рука легла ей на грудь, пробирая до мозга костей. Длинные ногти царапали ночную рубашку, а текстура заставляла прикусывать губу и ерзать на кровати. Гермиона застыла на месте, и в ее сознании прорезалось томительное понимание.       Она могла двигаться. Впервые с тех пор, как начались кошмары, она могла двигаться.       Почему?       — А, так ты наконец-то заметила.       Сглотнув, Гермиона набралась смелости и открыла глаза. Она была напугана до безумия, но это было совсем иное. Веселые нотки в его голосе, внезапная способность двигаться, хотя раньше она всегда была прикована к кровати, — все это было слишком большой аномалией, чтобы она могла ее игнорировать.       Даже осознание того, что монстр находится рядом, нависая над ней, не подготовило ее к этому зрелищу. Монстр был близко, ближе, чем можно было предположить. Его бледная кожа почти раскалилась в темноте. Его яркие глаза были полностью сосредоточены на ее лице и смотрели на нее. Ей потребовалось все силы, чтобы не прижаться к кровати, обеспокоенной его близостью.       — …Заметила что? — замялась она, в ее голосе звучал ужас.       Чудовище наклонило голову на одну сторону, моргнуло, а затем его рот растянулся в медленной, знающей улыбке. Гермиона постаралась не вздрогнуть, когда увидела его острые зубы. В этот момент она вспомнила вонь крови и земли, которая исходила из его пасти, когда он в последний раз наклонился к ней. Она никогда не сможет забыть этого.       — Ты всегда была свободна.       Гермиона нахмурила брови, и в ту же секунду замешательство затмило ее ужас. Что?       — Свобода перемещаться между ничем и всем.       Она не понимала. Все это не имело смысла. Существо говорило загадками.       — Ты несешь чушь...       — Ш-ш-ш, — существо снова зашипело, наклоняясь ближе и пресекая любые другие вопросы, которые она могла бы задать.       Его глаза буравили ее, словно пытались разгадать секреты вселенной по ее глазам. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой беззащитной. Даже пристальный взгляд доктора Риддла не мог с ним сравниться.       — Истина прямо перед тобой.       Его рука внезапно впилась ей в грудь, ногти прорезали платье и впились в кожу. Гермиона не вздрогнула и прикусила щеку, чтобы не отпрянуть, когда взгляд существа остановился на её груди, жадно смотря та то, как кровь пропитывает ткань ее ночной рубашки.       — Оно ждет, когда ты сорвешь его с ветки.       Существо облизнуло свои ужасные зубы, слюна потекла из уголков рта и капнула на ее платье. Ее нос сморщился от отвращения, а рот исказился в гримасе, не в силах скрыть этот жест, поскольку от его дыхания несло смертью и кровью.       — Точно так же, как он ждет. Точно так же, он неизбежно вырвет тебя из твоей реальности...       Лицо Гермионы побелело, когда он наклонился и прикоснулся своим отвратительным ртом к ее уху.       — По одному лепестку за раз.