Призраки

      Гермиона проснулась от кашля и схватилась за горло. Ужасное ощущение инородного тела, проскользнувшего в горло, заставило ее захрипеть, а руки крепко вцепиться в шею.       Ш-ш-ш, не плачь, любимая.       Гермиона скатилась с кровати и бросилась в ванную. Она едва добежала до туалета — желчь хлынула по пищеводу. Открыв крышку унитаза, Гермиона выплеснула содержимое на фарфор, и в ушах зазвенело.       Боже.       Слезы застыли в уголках глаз, сопли и слюни стекали по подбородку, когда она переваливалась через бортик во второй и третий раз. Это было ужасно. Она едва могла дышать, нос забился от соплей, и она несколько раз спустила воду в туалете, чтобы прочистить его.       Она не осмеливалась взглянуть на содержимое. Не тогда, когда была хоть малейшая возможность, что змея выползет из-под рвоты и посмотрит ей в глаза. Змея, которая, черт возьми, заползла ей в глотку, — и если она достаточно хорошо подумает, то сможет представить, как рептилия извивается у нее внутри.       Гермиона прислонилась головой к унитазу, даже желчь отказывалась выходить. Поверхность была прохладной и влажной - возможно, намоченной содержимым желудка. Гермиона не могла найти в себе силы, чтобы заботиться об этом, и жадно втягивала воздух, чтобы не поддаться истерике, затаившейся, как тень, на задворках ее сознания.       Раз. Два. Три.       Она считала вдохи, заставляя свои мечущиеся мысли останавливаться на этой единственной последовательности.       Четыре. Пять. Шесть.       Она не знала, сколько пролежала так, ее сердце все еще билось с частотой в милю от ужаса, который она испытала от рук своего последнего кошмара. Могли пройти минуты, часы, пока она не набралась смелости поднять голову, открыть глаза и заглянуть через бортик в унитаз.       Там не было ничего, кроме ее собственной рвоты. Никакой змеи или змеиного лица доктора из-под ободка не выглядывало, но этого следовало ожидать. Ей не стоило бояться. Она проснулась и больше не была заперта в бесконечном кошмаре, который повторялся снова и снова, пока она не лишилась способности думать.       Ты проснулась, Гермиона. Все хорошо, хорошо...       От звука зазвонившего телефона Гермиона вздрогнула и едва не ударилась коленом об унитаз. Она перевернулась на полу ванной комнаты и оглядела комнату в поисках телефона.       Он лежал в тумбочке — именно там, где она оставила его перед сном.       Медленно поднявшись с унитаза, Гермиона шаткими шагами направилась к телефону. Телефон лежал лицом вниз, и Гермиона замешкалась, не зная, сможет ли ее горло сейчас разговаривать. Оно все еще болело от рвоты, и кто бы ни звонил, он наверняка захочет узнать, почему так произошло.       Замечательно.       Она подумала о том, чтобы просто солгать и сказать, что у нее было пищевое отравление, но потом отбросила эту мысль, схватила телефон и перевернула его, чтобы посмотреть, кто это.       От увиденного имени она чуть не выронила телефон.       Доктор Риддл.       Дыхание Гермионы участилось, и она с трудом могла втянуть воздух. В глубине ее сознания зародилась тревога, словно тысяча шепчущих голосов призывала ее бежать. Пальцы сжались на телефоне, не в силах обуздать ужас, охвативший ее.       Гермиона замерла.       Телефон продолжал трезвонить, но она так и не сделала ни одного движения, чтобы ответить.       Это был настоящий страх. Да, это был несомненный страх. Она была напугана — до безобразия напугана тем, что доктор Риддл мог захотеть так поздно ночью. 3:15 утра не самый подходящий час для того, чтобы доктор звонил на дом.       Потом все прекратилось.       Тишина, однако, оказалась хуже, чем раздражающий звонок телефона. В обычной ситуации Гермиона могла бы успокоиться и воспользоваться моментом, чтобы привести себя в порядок, передернуть плечами и избавиться от беспокойства, которое прилипло к ней, как вторая кожа, но...       Тишина затягивалась. Словно груз, она давила на уши, давила и давила на барабанные перепонки, пока те не готовы были лопнуть.       Гермиона сделала шаг назад, не в силах больше выносить тишину, её глаза сканировали темноту, ожидая. Теперь она уже не знала, проснулась ли она вообще, не ошиблась ли она, полагая, что ей удалось избежать этого кошмара.       Может, она так и не проснулась и до сих пор находится во власти своих снов? От этой мысли у нее сжалось горло.       В руках у нее ожил мобильный телефон.       Гермиона вскрикнула, уронила его на пол и отпрянула от него так далеко, как только могла, не выбегая из спальни. Ее глаза были прикованы к нему, наблюдая за тем, как телефон вибрирует на полу.       Скоро все закончится. Только держись. Не сдавайся.       — Не засыпай, — прошептала Гермиона, наблюдая, как телефон загорается в последний раз перед тем, как все погрузилось в темноту.

***

      — Вы уверены, что все в порядке? Вы пропускаете наши встречи.       Гермиона вздрогнула, не в силах сосредоточиться на прижатом к уху телефоне, когда в тени притаился монстр и ждал. Она чувствовала его, даже если не могла увидеть. В эти дни он никогда не был слишком далеко. Иногда она почти слышала тихий стук его сердца, чувствовала, как его пальцы касаются ее шеи.       Такие дни она ненавидела больше всего.       — Все в порядке, доктор Риддл. Просто последние дни, с тех пор как я вернулась в офис, были трудными, — солгала она, пытаясь вспомнить, когда в последний раз просматривала материалы дела или разговаривала с кем-то из коллег по юридической фирме.       Прошло несколько недель? Месяцы? Гермиона сбилась со счета.       — Я не смогу Вам помочь, если Вы не придете на повторный прием, Гермиона.       Она вздохнула с хрипом. Она терпеть не могла, когда он называл ее по имени, и не могла не вспоминать кошмары, моменты, когда этот голос звучал громче всего. Он звал ее...       Гермиона, дорогая. Гермиона, любимая. Гермиона, милая. Гермиона, родная. Моя Гермиона.       — Я знаю, доктор, но это правда. С тех пор как я начала лечение, не было ни одного эпизода.       — Какая же ты маленькая лгунья, — прошептал ужасный голос в ее голове. — Разве ты не хочешь увидеть своего доктора, Гермиона? Разве ты не хочешь раскроить ему череп и узнать, о чем он думает...       — …хорошо, во всяком случае. Я бы хотел, чтобы Вы пришли сегодня.       Моргнув, Гермиона попыталась взять себя в руки и сосредоточиться. Она никак не могла увидеться с ним. Она понимала, что это несправедливо, что он не виноват в том, что монстр использовал его лицо в своей последней попытке запугать ее и заставить сдаться.       Сдаться чему? Она не знала.       — К сожалению, сегодня я не могу. Я сказала клиенту, что встречусь с ним сегодня днем.       Она не собиралась рисковать.       На другом конце повисла долгая пауза. Она была достаточно долгой, чтобы заставить ее нервничать и заерзать на диване, не сводя глаз с открытого дверного проема своей спальни.       — Я звонил к Вам на работу.       Что?       Рот Гермионы открывался и закрывался, но слова не шли.       — Ч-что ты сделал? — Она вскочила со своего места на диване, не в силах больше сидеть. Что-то знакомое, похожее на огонь, на гнев, вздымалось в ее груди. Гермиона ухватилась за это чувство, радуясь, что все еще способна испытывать что-то, кроме страха.       — Я подозревал, что Вы мне лжете. Вы не очень хороший врун, знаете ли.       Ярость пересилила то небольшое облегчение, которое бурлило у нее в животе, глаза горели от возмущения. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой живой.       — Как Вы смеете? Вы мой доктор, а не чертов сторож, — прорычала Гермиона, сжимая телефон так крепко, что он готов был рассыпался от ее хватки. Неважно. Если она сломает свой телефон, это будет еще один дополнительный способ избежать внешнего мира.       — И оставить тебя на милость монстра в твоем разуме. — прозвучал другой, более рациональный голос. Гермиона проигнорировала его.       — Если я не хочу Вас видеть, Вы не можете заставить меня...       — Гермиона, я беспокоюсь только о твоей безопасности. Ты вела себя странно, и я боюсь, что без надлежащего лечения и наблюдения ты можешь...       — Что я могу? Покалечить себя? Блядь, это далеко не так. Я не самоубийца, доктор Риддл. Я не хочу убивать себя, если Вы об этом так беспокоитесь. Мне просто нужно пространство.       Гермиона не выдержала.       Линия снова замолчала, а из динамика раздался громкий вздох. Гермиона вздрогнула, встревоженная тем, что этот звук был похож на помехи, которые раздавались из ее телефона накануне вечером. Гермиона постаралась не думать об этом.       — …Я больше не буду вмешиваться в Ваши дела. Я прошу прощения, если нарушил Ваше доверие. Пожалуйста, поймите, что Вы мне небезразличны. Это... редкость для меня …так сильно переживать за пациента. — Риддл раскаялся.       Плечи Гермионы поникли, гнев утих.       — Проклятье, — пробормотала Гермиона себе под нос, в досаде проводя рукой по волосам. Он не виноват. Ни в чем. Вымещая злость на нем, Гермиона ничего не могла решить, когда истинный источник ее гнева находился совсем рядом и прятался в самых темных уголках ее квартиры.       Это было несправедливо.       — Я ценю это, — Эмоции, которые она отказывалась признавать, нахлынули на нее, и слезы заблестели в уголках глаз. Ей хотелось плакать в трубку, делать что-то еще, кроме как забиться в свою квартиру, пока она окончательно не сойдет с ума.       Вместо этого она вытерла слезы, которые успели вытечь из уголков глаз, и передернула плечами, словно желая избавиться от тоски, бьющей по ребрам.       — Если мне что-нибудь понадобится, я позвоню Вам. А пока, пожалуйста, дайте мне возможность побыть одной?       Гермиона прикусила губу, когда Риддл некоторое время не отвечал, и тишина зазвучала для нее как гром среди ясного неба. Она досчитала до ста и обратно, не думая ни о чем другом, кроме как о том, что в воздухе витают помехи и тяжесть оседает вокруг нее, словно густой туман, тишина усугубляла ужасную реальность того, что монстр все еще...       Хорошо. Когда Вы почувствуете, что готовы поговорить, пожалуйста, помните, что я готов Вас выслушать. Я всего лишь на расстоянии телефонного звонка. Гермиона выдохнула и улыбнулась телефону, не обращая внимания на довольное мурлыканье, раздающееся в затылке. Это было похоже на то, как будто палец скользит между зазубринами ее позвоночника. Она притворилась, что вообще ничего не слышала, кроме тихого дыхания Риддла в трубке.       — Спасибо.       Это было самое теплое чувство, которое она испытывала с тех пор, как начались кошмары. Хотя искреннее облегчение быстро улетучилось, когда холодное дыхание коснулось ее шеи. Напоминание о том, что монстр так и не ушел.

***

      Крик застрял у нее в горле, его тяжесть сидела в пищеводе, как птица в клетке.       Она застыла, ее конечности приклеились к поверхности кровати, когда из тени появилась бледная, как снег, фигура с глазами, слишком яркими, чтобы быть человеческими. Такие красные, что их можно было принять за стоп-сигнал на перекрестке.       — Сколько лепестков я оторву, прежде чем у тебя не останется ничего целого?        Гермиона вздрогнула, когда существо начало смещаться, изгибаться и выворачиваться, пока доктор Риддл не оказался на месте монстра, скользящего к ней. Она ненавидела это, ненавидела то, как он ухватился за самое уязвимое место — нежность — и обнажил его в своей жестокости.       Словно он знал все ее секреты, мог заглянуть в ее голову и вытащить на свет те самые страхи, которые она сжимала в своем сердце.       — Сколько ночей я буду заставлять тебя кричать, прежде чем даже твои крики перестанут быть твоими?       Он остановился рядом с ней, его рука потянулась навстречу.       — Не надо...       Она смотрела на него расширенными глазами, пока он прижимал кончики пальцев к ее руке, прокладывая невидимый путь от костяшек до запястья и обратно. Она не понимала, чего он добивается этим; как все это сводится к какому-то тщательно продуманному плану, чтобы заставить ее сдаться.       Она не понимала. Все это не имело никакого смысла.       Монстр молчал, изучая ее, его взгляд остановился на том месте, где соприкасались их руки, обводя трепещущий пульс на запястье, а затем он прекратил свои изыскания и отстранился, переведя взгляд на нее.       Он посмотрел на нее с нескрываемым вопросом. О том же свидетельствовали и вздернутая бровь, и небольшой изгиб губ. Он хотел, чтобы она заговорила. Гермиона постаралась не рассмеяться.       Она бы скорее откусила себе язык, чем дала ему то, что он хотел.       — Борись сколько хочешь, маленькая Гермиона.       Риддл оскалил в темноте острые окровавленные зубы.       — Но ты никогда не будешь свободна от меня.       Его губы растянулись в тайной улыбке, а кроваво-красные глаза засветились от удовольствия.       Она напряглась, ее сердце бешено забилось, а он подходил все ближе и ближе. Его рот открылся, обнажив чудовищные белые зубы, которые становились все более отчетливыми и деформированными, чем дольше она смотрела на них.       — Я видел твое сердце, и оно мое.       Он оказался на ней в считанные секунды, руки сжали ее плечи, удерживая.       — Твои мечты...       Она не могла пошевелиться, застыв в ужасе под тяжестью его присутствия, когда его рот опустился на ее шею, а зубы коснулись ее горла.       — Твои страхи, маленькая Гермиона.       Затем его зубы сомкнулись на ее шее, а челюсти заскрежетали по плоти. Боль не ощущалась, поначалу. Даже когда он, словно дикий зверь, с хищным рыком отрывал от нее большие куски плоти.       Боль взорвалась вокруг нее, отсроченная, но не менее изнурительная.       Гермиона закричала одновременно с тем, как разрушилось чары, удерживающие её на кровати, и по щекам потекли горячие слёзы от мучительной боли. Казалось, что ей распиливают шею       — Нет! — Она брыкалась и боролась, крики ужаса и агонии напрягали ее голосовые связки. Но она не могла остановиться, не тогда, когда он грыз ее шею, кусал, кусал и кусал...       Из ее горла вырвался еще один пронзительный крик, за которым последовал громкий, отчаянный всхлип. Ее ногти впились в плечи чудовища, цепляясь за жизнь. А он все ел и ел ее, пока наконец она не рухнула на кровать.       Обессиленная и слабая, ее конечности стали как мертвые гири.       Пожалуйста. Она хотела умолять, кричать, вопить, но даже эти звуки были подавлены зазубринами его зубов.       Зрение помутилось, и Гермиона опустилась на кровать, капли стекали по груди, по шее, на постель.       Его рот всасывал ее кровь, звуки его дыхания заглушали крики, с которыми она обращалась к нему, умоляя покончить с этим.       Хлюп.       А потом все затихло.

***

      Проснувшись на следующее утро, Гермиона почувствовала глубокую пульсацию в области шеи.       Что?       С мучительным шипением она провела рукой по шее, остановившись как раз в том месте, где ныло сильнее всего. Резкая боль, быстро последовавшая за этим, заставила ее вздрогнуть, и Гермиона, пошатываясь, поднялась с кровати, сон все еще покрывал коркой уголки ее глаз.       Это было чертовски ужасно. Словно кто-то схватил ее за шею и раздавил ее между пальцами.       Она остановилась перед зеркалом, едва не опрокинув небольшую полочку между раковиной и зеркалом в попытке найти обезболивающее. Шея пульсировала, боль распространялась от этой точки вниз, к плечам.       Блять.       Может, она неправильно спала?       Бутылочки с грохотом упали на пол, и Гермиона выругалась: руки дрожали. Она не собиралась наклоняться и доставать их сейчас.       Гермиона взглянула на зеркало и замерла.       Ее охватила сильная дрожь, последние остатки сна растаяли, превратившись в настоящую панику.       Нет.       Тёмные синяки тянулись вдоль горла, останавливаясь чуть ниже плеч. Кожа была красной и опухшей там, где не было черных пятен.       Как такое возможно? Как она могла сделать это с собой?       Все вокруг разом обрушилось на нее.       Красные глаза, острые зубы, отвратительный оскал...       Гермиона отпрянула от зеркала, споткнувшись о бутылочки на полу, и чуть не упала на задницу.       Нет. Нет. Нет.       Выбежав из ванной, она бросилась в свою комнату и застыла на месте, когда тени у ее окна начали двигаться и извиваться. Как живые змеи.       Это не могло быть реальностью. Она наверняка спит. Должно быть, это чертов сон...       — Гермиона       Она проскочила мимо двери своей спальни в гостиную, волосы на затылке встали дыбом. Она слышала его. Это был его голос.       — Маленькая Гермиона.       Ее ноги заскользили по полу, прежде чем она врезалась во входную дверь, а руки вцепились в различные замки в поисках выхода. Ее разум кричал о кровавом убийстве, практически визжал, требуя, чтобы она продолжала двигаться, чтобы бежала, черт возьми.       Она только успела открыть дверь, крутя ручку и изо всех сил дергая за нее, как в плечо вцепился лед и захлопнул дверь.       О боже.       Ужас пронзил пищевод, Гермиона с трудом справлялась с нахлынувшими эмоциями, когда холодная тяжесть на плече сжалась, впиваясь остриями в кожу.       Рука...это чертова...       — Куда же... — прошептал слишком знакомый голос прямо ей в ухо, и Гермиона издала пронзительный звук. Колени дрожали, сердце готово было разорваться, когда эта рука снова сжала ее, как бы призывая пошевелиться. Но она не двинулась. Она была слишком напугана, чтобы даже обернуться и посмотреть назад.       — …ты собралась?

***

      Гермиона проснулась с криком на губах, руки обхватили ее шею так крепко, что стало невозможно дышать.       Его глаза, о боже, его глаза...       Ей не нужно было включать свет, чтобы понять, что он стоит у двери ее спальни и ждет.

***

      Двенадцать пропущенных от Гарри, но у Гермионы не хватало смелости ответить на звонок. Не тогда, когда телефон был зажат в слишком широкой руке монстра, а его глаза с интересом разглядывали аппарат.       Гермиона была на кухне, но Рид...монстр — стоял между открытым дверным проемом и гостиной, преграждая ей путь.       — Ты не собираешься отвечать? Ты не скучаешь по нему? — спросил он, обратив к ней взгляд, обещавший возмездие и ужасы, которые она не могла постичь. Гермиона не хотела выяснять, каковы эти ужасы.       Однако это не означало, что она будет трусить и умолять его остановиться. Она отказывалась играть в эту игру.       — Нет.       Гермиона стояла на своем, подняв подбородок, чтобы показать ему, что она не боится. Она не согнется, не сломается. Не было смысла притворяться, что он не существует, что его не было, когда предыдущим утром она проснулась с синяками, вытатуированными на горле.       — О? Бедный бедный Гарри. Интересно, что бы он подумал, если бы услышал, что ты не...       — Заткнись. Заткнись, мать твою.       Гермиона кипела, дрожа от гнева и ужаса. Эти слова не должны были прозвучать. И все же...       Они прозвучали в открытую. В этот момент она была слишком расстроена, слишком устала от всего этого, чтобы взять свои слова обратно. Она никогда не оскорбляла его так прямо, так легко. Не тогда, когда на нем было лицо Риддла, не тогда, когда он был так откровенен.       Когда его рот коснулся ее шеи, а на следующее утро там появились синяки.       — Как... невежливо, Гермиона. Разве можно так разговаривать со своим врачом?       Губы Риддла искривились в улыбке, глаза вспыхнули красным. Сердце Гермионы захотело заползти в горло. Она прошла вглубь кухни, наблюдая за тем, как он положил телефон на столешницу, не отрывая взгляда от ее лица. Гарри больше не был для него приоритетом. Теперь это была только она.       Дерьмо.       — Ты не мой доктор, — отрицала Гермиона, сжимая пальцы в кулаки, и он сделал шаг к ней. Гермиона, вопреки себе, сделала шаг назад.       Он наклонил голову в одну сторону, и его улыбка стала еще шире, пока он не ухмыльнулся ей от уха до уха. Это было ужасно, насколько красивым и злобным могло быть одно это выражение. Оно предвещало боль и нечто большее, чем Гермиона могла себе представить.       — Ты в этом уверена?       Риддл рассмеялся, высоко и безудержно. Это не соответствовало его лицу, звучало чертовски неправильно, и Гермиона потянулась за спину, пытаясь ухватиться за ящик. Ей нужно было за что-то ухватиться, чтобы хоть как-то защититься.       Скрежет её ногтей по дереву заставил его остановиться на полшага. Его лицо побледнело, в глазах появился любопытный блеск, который сделал красные радужки еще более зловещими. В ответ на это движения Гермионы стали ещё более отчаянными.       — Что ты делаешь, маленькая Гермиона? — произнёс Риддл с игривой ноткой в голосе, от которой волосы на её руках встали дыбом. По позвоночнику пробежал лед, и она, не дожидаясь, пока он отойдет, стала открывать ящик стола, ища нож или что-нибудь, чем можно было бы его ранить.       Она предоставила ему свою спину, и, боже, ей не хотелось ничего другого, кроме как повернуться. Его глаза впились в ее кожу, впились остриями в шею, но она не смела смотреть. Пока не смела. Она не была вооружена.       Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.       Она не знала, к кому обращается с мольбой — к Богу, ангелу, кому угодно, — но надеялась, что они ответят на ее мольбы. Что они не оставят ее, не бросят. Дыхание, словно точеные гвозди, пронеслось по горлу, и Гермиона развернулась, выхватывая нож. Она почти не заметила, как нож вошел в твердую плоть, а пальцы обдало чем-то теплым и липким.       — Боже, Боже, Боже...       Гермиона зажмурила глаза, не в силах смотреть на него и на то, что она сделала. Искушение выхватить нож и пырнуть его снова, снова и снова было настолько сильным, что её едва не затошнило.       — Если хочешь убить меня, тебе придется поступить иначе. Вот... — Его руки сомкнулись на её дрожащих руках, и хватка была такой нежной, что Гермиона, вопреки здравому смыслу, открыла глаза. Красный цвет нахлынул на нее, и Гермиона замерла, не в силах отвернуться, так как лицо Риддла было совсем близко.       Гермиона слабо слышала тихий плеск его крови, капающей на пол, но она почти не обратила внимания на этот звук. Не тогда, когда ее разум в ужасе кричал о том, что он собирается сделать.       Он вытащил нож, и до ее ушей донесся звук крови, брызнувшей на пол. Это было похоже на небольшую реку. Кровь захлестнула ее пальцы и потекла по полу, согревая кончики пальцев.       Глубоко задыхаясь, Гермиона постаралась не закричать, когда монстр провёл кончиком ножа по его грудине — в нескольких сантиметрах от того места, где она вонзила нож в его тело.       Боже, это было его сердце.       — Сюда. Я знаю, ты сможешь это сделать.       Гермиона не могла оторвать взгляд от его лица, даже когда ей хотелось закрыть глаза и снова и снова втыкать в него нож для стейка. Она не хотела делать этого, когда монстр носил лицо Риддла.       Это был не человек. Это не был ее врач, но...       Это было грязно. Как-то пошло. Сознательно причинять вред кому-то, кто выглядит человеком...       — О, Гермиона...       Чудовище вздохнуло, опустило руки на её плечи и притянуло к себе так близко, что она ощутила вкус его дыхания и заметила бордовые и фиолетовые пятна в его глазах. Они вихрились, переплетались, превращаясь в фигуры, которые она не могла описать.       Красивые.       Ей захотелось запустить пальцы в его глаза, проследить их форму и увидеть, какие цвета они приобретут, если она засунет в них пальцы. Это была жестокая мысль, но Гермиона не испытывала отвращения. По всему телу разлилось тепло. Оно затуманивало чувства, заставляло рот наполняться влагой от голода.       Боже, она была так голодна.       — Ты выглядишь изможденной, — от голоса Риддла пальцы на ногах подогнулись, а внутренности скрутило совершенно по-другому.       Пожалуйста.       Затем его губы прильнули к ее губам. Нежные и мягкие, как Гермиона представляла себе губы Риддла, когда её мысли уходили в сторону, куда не следовало. Экстаз жёг её вены, как кислота, сжигая изнутри.       Это было слишком много. Это было слишком мало. Это было все, чего она только могла пожелать.       Нож выскользнул из её руки и с громким стуком упал на землю. Его зубы зацепили ее нижнюю губу, и Гермиона застонала, притягивая его ближе.       Еще.       Эйфория запела в ее крови, сердце забилось так быстро, что Гермиона не могла понять, от чего это — от адреналина, от горького запаха крови в носу или от холода смерти в его рту.       — Это неправильно, — в ужасе пробормотал голос в её голове. У Гермионы не хватало духу прислушаться к нему, тем более когда его глаза были так прекрасны. Они были красными, красными, красными, как умирающие угли в пламени. Ей хотелось сгореть заживо, сгореть изнутри, пока на месте, где она когда-то стояла, не останется лишь пепел.       Как феникс, ты умрешь и возродишься вновь.       — Гермиона, — простонал он в поцелуе, зажав зубами ее нижнюю губу между своими, прежде чем вонзить зубы в плоть. Вкус боли и железа расцвел у нее во рту, скользнул в горло и...       — Гермиона.

***

      Гермиона вскочила, едва не упав с дивана. Между бедер появилось неприятное тепло, которое требовало прикосновения, чтобы она зарылась пальцами поглубже и зацепила его, и так до тех пор, пока жжение не прекратится.       На этот раз она не успела дойти до ванной, как выплеснула все, что съела накануне утром, — во рту все еще стоял вкус их крови.

***

      Телефон уже был в её руке, и в тишине квартиры раздался гудок. Номер доктора Риддла был заранее набран в аппарате, но Гермиона так и не решилась позвонить. У нее не хватало духу. Ей нужна была его помощь, она хотела довериться кому-то о природе своих снов.       Но, но, но...       Монстр взял за правило носить лицо Риддла, и только его лицо. Единственный след, единственное доказательство того, что он не был ее врачом, - красные глаза и слишком широкая улыбка, рассекавшая его красивые черты, словно рана.       Она не знала, сможет ли она это сделать. Сможет ли она вынести его сейчас, когда он всегда был в ее голове. Он притаился в тени, наблюдал за ней, когда она принимала ванну, и шептал ей на ухо. Мягкий, всегда такой любящий и добрый, прежде чем прикоснуться к ней.        Она не знала, как бороться с этим, как справляться с этим новым уровнем манипуляции, потому что знала, что он делает. Она не была глупа, не была настолько наивна, чтобы поверить, что у монстра нет плана, нет цели, которую он хочет достичь.       Что это такое, она не знала. И боже, он изматывал ее. Риддл ломал ее, доводя до предела.        — Позвони ему.       Монстр снова появился, нависнув над ней. Дрожа, Гермиона старалась не обращать на него внимания, не обращать внимания на чувство осознания, которое она испытывала всякий раз, когда он появлялся перед ней. Это становилось все хуже, намного хуже.       Теперь он не пытался напугать ее. Он больше не приходил к ней, когда она стояла на коленях под душем и молила Бога об избавлении. Его нежные пальцы на ее шее можно было принять за зазубренные края ножей.       — Нет.       Прикусив губу, Гермиона постаралась не издавать никаких звуков, когда холодный нос прошелся по ее шее, а его руки забегали вверх по ее рукам.       Его нет, его нет, его нет...       — Зачем бороться с притяжением? Ничто не доставит тебе большего удовольствия, чем встреча с ним.       Неведомая боль разлилась в груди, разлагая ее изнутри. Это было похоже на яд. Он был как яд. Раковый и мерзкий, и...       Мысли Гермионы разлетелись по ветру, когда его ногти заскребли по ее руке, и ее рука внезапно оказалась в его, зажатая в кокон. Гермиона едва дышала от этого ощущения, плечи напряглись, и он стал прочерчивать узоры на коже.       — Я отказываюсь. Ты не будешь управлять мной. Ты не заставишь меня.       Гермиона вырвалась из его рук, телефон с грохотом упал на пол. Риддл наморщил нос, сквозь улыбку пробилась нотка раздражения.       — Возможно.       Губы Гермионы дрогнули, но она не дрогнула под его взглядом. Она не подчинилась бы, не стала бы следовать его предложениям больше, чем уже. Ему нужно было что-то — что-то ценное — и единственный способ получить это — через нее.       Она не станет его пешкой в этой больной игре.       Тогда монстр выпрямился, собирая себя, пока от его истинной сущности не осталось и следа. Впрочем, сейчас от этого не было никакого толку. Она уже знала, что он черен изнутри. В этом существе с ангельским ликом не было ничего доброго или святого.       — Даже камень раскалывается под действием времени.       Риддл шагнул обратно в коридор гостиной, и его тело стало единым целым с тенью, пока не остались только ярко-красные глаза.       — И твоя воля, маленькая Гермиона, расколется.

***

      От усталости она зажмурилась, открыла глаза, но не смогла разглядеть очертания над собой. Оно сковывало ее, вдавливало в матрас, заставляя ощущать лишь дыхание зимы на голой коже, скользящее от центра груди к ее вершинам.       Голая? Когда я успела раздеться...       Ее глаза распахнулись, с губ сорвался испуганный вздох.       Нет.       Риддл стоял над ней, пальцы скользили по животу и поднимались вверх, чтобы впиться ногтями в соски, побуждая их затвердеть под его горячим взглядом.       — Что ты делаешь? — Гермиона едва могла говорить, у неё заплетался язык, и он наклонился к ней, достаточно близко, чтобы его тёплое дыхание заставило её покрыться мурашками. — Отвали от меня...       — Ш-ш-ш.       Ее голос затих в горле против ее воли. Как будто он заставил какую-то первобытную, испуганную часть ее мозга перестать работать.       — У тебя прекрасная кожа.       Гермиона пыталась извиваться, двигаться, что-то делать, но не могла. Это была та же невесомость, та же беспомощность, которая лишала ее сил каждую ночь, когда он приходил к ней, едва она просыпалась.       О, Боже.       — Святая и чистая.       Сердце едва не рухнуло в груди, когда он наклонился еще ближе, прижался щекой к ее груди, словно желая услышать, как бьются мышцы. Гермиона понятия не имела, каковы его намерения, чего он хочет в этот момент. Никогда прежде Гермиона не была так озадачена его намерениями.       Это было чертовски необычно.       — Какого черта ты делаешь? — Истерика захлестнула ее, а существо только смеялось над ней, любопытно касаясь пальцами ее обнаженной кожи. От этого ей захотелось распластаться.       — Слушаю.       Она издала придушенный звук, почувствовав, как его пальцы скользнули от ее грудей вниз по животу. Ее внутренности сжались, нервный звук вырвался из ее шеи, когда его ногти заскребли по ее грудной клетке и вонзились в бедренную кость.       — Твое сердце очень интересно. Оно так много говорит, несмотря на все усилия его владелицы утихомирить пульсацию.       Гермионе не нравилось, куда клонится этот разговор, и ужас заставил ее замолчать, когда Риддл все же оторвал голову от ее груди. Ей стало интересно, слышит ли он, как она напугана; может ли он понять, что она вот-вот потеряет сознание. Она не знала, успокаивает ли ее эта мысль или наводит на ужас.       — Он что-то шепчет мне, маленькая Гермиона.       Закрыв глаза, Гермиона пыталась думать о чем угодно, только не о тяжести его рук, прижатых к ней.       Все мысли об этом улетучились, как только его рука опустилась ниже, и от жара ей захотелось извиваться и отталкивать его, как дикий зверь.       — Маленькие секреты. Какие они проницательные и противоречивые.       Рука не прекращала своего медленного спуска, остановившись совсем рядом с её...       — Не прикасайся ко мне, блять, — прохрипела Гермиона, сдерживая давление. Это было... это было унизительно. Неужели нет ничего, на что не было бы способно это чудовище?       — Ты смертельно боишься. Очень напугана тем, что я есть и что я могу сделать.       Рука возобновила движение, и Гермиона подавилась высоким звуком, который ей хотелось задушить в себе. Она почувствовала, как он проводит ногтями по ее влагалищу, по губам и скользит к уголкам бедер. Он изучал ее с любопытством, его голова по-прежнему была прижата к ее груди.       — Но этот страх. Он не сравнится с тем, как ты боишься себя...       Он повернул голову, уперев подбородок в ее грудь, и посмотрел ей прямо в глаза.       Гермиона оскалила зубы, чувствуя, как он раздвигает ее, и по бедрам стекает влага...        — …своих собственных желаний.

***

      Гермиона проснулась, прислонившись к унитазу и подперев подбородок крышкой. Она хотела, чтобы ее тошнило, но извергать из себя было нечего.       Теперь она редко ела, аппетит пропадал полностью, когда чудовище призывало ее поесть. Она отказывалась слушать его, чтобы дать этому монстру больше власти, чем он уже имел над ней. Если ей придется уморить себя голодом, чтобы доказать свою правоту, она так и сделает.       Пальцы опустились на грудь, прочертив тот же горящий путь, что и монстр в том сне, и Гермиона с трудом вдохнула.       Больше никогда, Гермиона. Больше никогда.       Она не могла позволить ему одержать верх. Она позвонит доктору Риддлу в тот же день, даже если это убьет ее.