Обладание

      Гермиона старалась держать себя в руках под пристальным взглядом медсестры. Ей казалось, что она не возвращалась сюда уже несколько десятилетий, и это было заметно. Медсестра, казалось, готова была отправить ее в ближайшую больницу, ее губы все больше и больше кривились от презрения, с каждой перестановкой бумаг.       Судя по растущему разочарованию на лице медсестры, результаты были не самыми лучшими. Однако Гермиона не могла найти в себе силы, чтобы чувствовать себя виноватой. Какими бы ужасными ни были её результаты, всё это не могло сравниться с тревогой и страхом, пульсирующими в её жилах.       Возможно, результаты говорили женщине именно об этом. Возможно, они обнажили все ее маленькие страхи, показали, как много адреналина устремляется из мозга в желудок и обратно с каждой секундой, проведенной в крошечной комнате ожидания, где компанию ей составляла только медсестра.        — Хотя, возможно, половина причины такого пристального внимания заключалась в том, что я задерживаю бедную старушку сверх обычного рабочего времени, — подумала Гермиона, еще больше съеживаясь в своем кресле.       — Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязалась, милая, — сказала медсестра, сузив глаза до тонких щелей, на что Гермиона улыбнулась ей в ответ, изображая невинность, несмотря на чувство вины и тревоги, бурлящее в животе. Гермиона догадывалась, с чем ей предстоит столкнуться: доктор Риддл был не слишком доволен, когда она солгала ему по телефону о возвращении на работу.       Она прекрасно понимала, что он будет недоволен ее питанием — или его отсутствием.       — Я знаю, — начала Гермиона, пока медсестра не зашипела на нее. Гермионе следовало хотя бы узнать ее имя. Это было бы вежливо — по- гермионски, — но у нее почти не осталось сил на любезности. Она была измотана, и в данный момент не стоило утруждать себя подобными вещами. Гермиона не собиралась задерживаться здесь настолько, чтобы ей понадобилось ее имя.       — Да? Правда? Вы никогда не видели доктора Риддла расстроенным. Это нечто.       Гермиона пробормотала что-то нецензурное себе под нос и еще больше сжалась в комок, когда в глубине ее мозга зародился коварный смех.       Дыши глубже, Гермиона. Не обращай внимания. Не обращай на него внимания. Его здесь нет.       Гермиона заставила себя улыбнуться. Она надеялась, что это было лучше, чем то, что она себе представляла. Может быть, менее безумно, чем то, что она чувствовала.       — Я... я могу представить. Я знаю, что он не будет доволен мной.       Медсестра кивнула головой, не сводя с нее сузившихся глаз. Ее ответ ничуть не смягчил холодный взгляд пожилой женщины, но, по крайней мере, это было лучше, чем открытое неодобрение на ее лице. Это было слишком, даже для Гермионы.       За свою адвокатскую карьеру она сталкивалась со многими судьями. Эти ископаемые могли вспылить по самому незначительному поводу.       — Он сейчас подойдет.       Медсестра не стала дожидаться, пока Гермиона снова заговорит, и встала со своего места у шкафа: медицинское оборудование задребезжало от её движений.       После этого она осталась одна. Последнее, что услышала Гермиона, — мягкий стук ботинок медсестры по мраморному полу и её тихий вздох. Теперь она была во власти собственных мыслей и страхов, которые, как живые змеи, свернулись в ее нутре, и, боги, как же она это ненавидела.       Неважно, что это была та же самая комната, в которой он видел ее сотни раз. Неважно, что здесь были те же плакаты о том, как добиться душевного здоровья, — стерильность обстановки пропитывала ее до самых пор.       Ее нервы были на пределе.       Она надеялась, что доктор Риддл не задержится, что доктор не заставит ее ждать, учитывая, в какой поздний час она явилась к нему в кабинет.       До закрытия оставалось пятнадцать минут. По общему мнению, доктор Риддл не обязан был принимать ее, даже если ее положение было опасным. Но, с другой стороны, доктор Риддл и так уже успел стать доступным для своих пациентов, задержавшись в кабинете далеко за пять часов обычного рабочего дня.       Время закрытия в семь часов было почти неслыханным в будние дни. Не говоря уже о субботе. И все же он это допускал.        —Он сделает для тебя любое исключение, дорогая. Такой добрый и замечательный профессионал, правда?       — Гермиона.       Она испуганно моргнула, и в комнате появился доктор Риддл.       Когда он успел прийти? Гермиона в замешательстве вскинула брови. Она не слышала, как закрылась дверь, не почувствовала, как изменилось давление, когда человек вошел в маленькую тихую комнату. Неужели она настолько погрузилась в свои мысли?       — Ты неважно выглядишь.       Гермиона фыркнула, ее плечи затряслись от неуместного веселья. Это было мягко сказано. Она выглядела как дерьмо. Гермиона не потрудилась причесаться, когда покидала квартиру, и бог знает, сколько времени прошло с тех пор, как она принимала нормальный душ, не заканчивающийся слезами.       — Да, можно сказать, что у меня было несколько тяжелых недель.       Губы доктора Риддла поджались, а в глазах мелькнула такая глубокая озабоченность, что Гермиона застыла между тем, чтобы умилиться и переключить внимание на что-то другое. Его глаза не были похожи на глаза чудовища — в них было тепло, жизнь.       Однако это не избавляло от почти инвазивного характера его наблюдения. Доктор Риддл всегда заставлял ее чувствовать себя голой. Обнаженной.       — Понимаю.       Между ними воцарилось молчание. Оно было долгим и тяжёлым, словно рука, обхватившая её шею. Гермиона сглотнула, чтобы сбросить напряжение, повисшее в воздухе, не в силах молчать, раз уж она оказалась здесь.       — Извините, что я появилась в таком виде. Я просто... я не знала, что приду, пока не заехала на парковку, — призналась Гермиона, сжимая руки в кулаки. Они дрожали. Она надеялась, что он этого не заметит.       — Я думала о том, что Вы мне сказали, о нашем разговоре по телефону, и не могла перестать думать об этом.       Доктор Риддл взял стул из-за небольшого стола в углу комнаты и поставил его так, что он оказался в нескольких дюймах от её дрожащих коленей. Гермиона отвела взгляд, чтобы не видеть критического блеска в его глазах. Не помогло и то, что он решил сесть прямо перед ней, оставив мало места между ней и выходной дверью в противоположном конце комнаты.       — Я рад, что ты решила встретиться со мной, Гермиона. По твоему голосу не было похоже, что ты хочешь вернуться. На самом деле я был уверен, что больше никогда о тебе не услышу.       Гермиона сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Он не ошибся. Когда она разговаривала с ним в последний раз, она была готова полностью разорвать с ним все контакты. Это было небезопасно. Она не доверяла себе, когда монстр все еще был так активен, так реален в ее голове.       — Так тебе и надо, малышка, — раздалось шипение в глубине ее сознания. Гермиона проигнорировала его.       — Вы правы. Я не собиралась возвращаться. Это слишком опасно, знаете ли. Боюсь, я схожу с ума, доктор.       Доктор Риддл наклонил голову в одну сторону с любопытным выражением лица, и Гермиона чуть не лишилась чувств. В груди взорвалось желание бежать, настолько сильное, что Гермиона едва не бросилась наутёк. Этот жест был до боли знакомым. Он был таким же, как у монстра. То же движение, то же окровавленное лицо...       Это не он, Гермиона. Это доктор, твой доктор.       — Правда? — спросил доктор Риддл, опустив руки с подлокотников кресла на колени. Было страшно и волнующе от того, как близко они находились от голой кожи ее коленей.       Боже, почему она вышла из дома в одной лишь юбке и рубашке? Зачем она обнажила себя, открылась его взгляду?       Сглотнув, Гермиона посмотрела на него сквозь ресницы. Ей требовалось все время поддерживать зрительный контакт, но она делала это, даже когда сердце, казалось, готово было проползти по пищеводу. Он не мог помочь ей, если она избегала его. Ей нужно было, чтобы он увидел.       — Да. Мне так страшно. Так чертовски страшно, что однажды я просто проснусь и... — голос Гермионы упал до шепота, и доктор Риддл наклонился ближе, словно пытаясь разглядеть ее мысли. Гермиона надеялась, что он не мог этого сделать. — Я не буду собой. Я буду кем-то другим. Кем-то новым и ужасным.       Доктор Риддл открыл было рот, но тут же закрыл его. В его глазах было что-то противоречивое, что заставило Гермиону почти опустить взгляд обратно на колени. Но она этого не сделала, хотя, боже, как ей этого хотелось.       — Гермиона... — произнес доктор Риддл, прикусив зубами нижнюю губу, словно пытаясь найти лучший способ затронуть эту тему. Гермиона ждала этого, дыхание замедлилось до предела. Она не сможет дышать, пока он не заговорит, пока не озвучит то, что крутилось у него в голове. —Ты всегда будешь собой. Какой бы потрепанной и измученной ты ни была, ты одна из самых сильных людей, которых я знаю.       Гермиона кусала щеку до крови, пока не утонула во вкусе крови и обожания. В груди разлилось тепло и неуместные чувства, которые она не должна была испытывать.       — Вы замечательный человек, — и тут доктор Риддл схватил её руку и поднял, зажав между пальцами. Он мог бы прикоснуться к ее душе, засунуть пальцы в ее внутренности и раздавить кишки. Это было слишком, боже...       Гермиона должна была отстраниться. Она хотела, отчаянно нуждалась в этом, но рука была сама по себе. Она не могла вырвать руку из его хватки, когда его ладонь была такой теплой.       — Трудолюбивая и блестящая женщина. Я не сомневаюсь, что Вы не проснетесь и не узнаете человека, стоящего перед зеркалом.       Доктор Риддл сжал ее руку, и Гермиона, о боже, не знала, что чувствует. Зачем она пришла сюда? Почему она позволила ему прикоснуться к своей руке, провести большим пальцем по дикому пульсу на запястье...       Гермиона сжала его руку, давя её в своей хватке, а затем её рот оказался на его рту. Он резко выдохнул, застыв в её объятиях.       Стон вырвался из её горла. Не в силах остановиться, она притянула его ближе, пока не обвила его руку вокруг своей талии, и его жар обжег ее сквозь слои одежды.       Да.       Доктор Риддл открыл рот, и язык Гермионы оказался у него во рту, перебирая дёсны и длинные зубы. Его глаза были широко распахнуты от удивления...              Посмотри на меня.       Но именно голод заставил ее затащить его руку под свою рубашку, провести другой рукой по краю его белого халата и запустить ее в волосы, чтобы взъерошить темные локоны, собранные на его голове, а затем прижать его лицо к своему, чтобы углубить поцелуй.       — Гермиона, — простонал он, но Гермиона не дала ему шанса закончить. Ногой она подтащила его ближе к себе, отчаянно пытаясь заполнить пустоту, чтобы он почувствовал еще больше тепла, распространяющегося повсюду, где они соприкасались.       — Это неправильно, — пробормотал голос в глубине ее головы, но она не могла остановиться. У нее не хватило сил отстраниться, когда доктор Риддл наконец вернул поцелуй, зацепив зубами ее нижнюю губу и втянув плоть в рот.       — Черт, Гермиона.       Гермиона оказалась на нем в считанные секунды. Она отпустила его руки, уже не боясь, что он оттолкнет ее, когда его пальцы стали задирать ее блузку и тянуть вниз молнию юбки.       Она получила его и не хотела отпускать. Не раньше, чем он окажется внутри нее, пока не будет похоронен в ней так глубоко, что она никогда не сможет забыть, как он чувствует себя в ее вагине.       Она разорвала его рубашку, и звук падающих на пол пуговиц прозвучал в комнате как выстрел. Она хотела почувствовать его, и она почувствовала его. Она провела руками по его груди, наслаждаясь тем, как его тело содрогается под ее руками, а затем провела ногтями по его животу и уперлась в пуговицу его брюк.       В комнате раздался звук рвущейся ткани, но Гермиона уже не слушала. Пусть рвется. Это не имело значения. Имели значение только его руки.       Прикоснись ко мне, пожалуйста.       Ее пальцы потянули его молнию вниз, и Гермиона застонала, когда он толкнул ее обратно на медицинскую кушетку, так что ее ноги оказались раздвинуты, открытые его взгляду. Она уже хотела смутиться и покраснеть, когда его рука коснулась ее, прежде чем отодвинуть шелковистую ткань нижнего белья.       — Мы не должны... начал Риддл, но Гермиона не дала ему договорить. Он мог бы передумать после, но не раньше, чем она получит его, ни секундой раньше. Из ее горла вырвалось нетерпеливое ворчание.       — Пожалуйста, Том... просто... — Гермиона потянула руку вверх, чтобы расстегнуть пуговицы на топе, завершая то, что он не успел сделать. Ее бюстгальтер сверкал белизной под флуоресцентным светом, а на губах появилась коварная завитушка, когда его рот приоткрылся, но слов не последовало.       Гермиона не помнила, как надела его, но сейчас, в этот момент, она была рада, что сделала это. Это было более чем уместно.       Раздвинув ноги, она была добровольной жертвой, открытой для его осмотра. Она жаждала, чтобы он впился зубами в ее шею, чтобы его руки ласкали ее плоть и собирали мед, скопившийся между ее бедер. Это было то, чего она хотела, чего отчаянно желала с тех пор, как впервые прискакала к нему в кабинет.       Здесь, в этой великолепной обстановке, когда его взгляд оценивал ее, а язык скользил по нижней губе, она была свободна от кошмаров. Ее мысли были пусты, страхи и тревоги умолкли. С ним чудовище не придет. Риддл будет держать его на расстоянии.       — Мне нужно это...нужен ты. Позволь мне получить это.       В его тёмных глазах читалось противоречие: он пытался поглотить её целиком и не поддаться порыву. Гермиона застонала и спустила чашечки лифчика, обнажив набухшую грудь. Ее большие пальцы медленно и дразняще поглаживали затвердевшие пики, а глаза были полузакрыты от желания.       Это было все, что ему требовалось.       Его руки оказались на ее талии и потянули ее к краю кровати. Застонав от удовольствия, Гермиона выгнулась дугой, когда его пальцы нашли ее центр, а большой палец легкими движениями обвел ее клитор.       Это был шок для ее организма, ее пальцы потянулись вверх, чтобы ущипнуть собственные соски, чтобы доставить себе удовольствие, пока он дразнил ее, и два его пальца наконец-то оказались внутри нее. То, что ее ноги были запутаны в нижнем белье, не имело большого значения, когда его лицо было так близко к ней, когда он подался вперед, чтобы впиться жестким поцелуем в ее внутреннюю часть бедра.       — Блять, — Гермиона зажала рот рукой, чтобы не закричать и не быть услышанной единственной медсестрой, оставшейся в здании. Но Риддл не потерпел этого, он выдернул ее руку изо рта и ударил ею о матрас.       — Нет, я хочу услышать, как ты кончишь от моих пальцев.       Его пальцы сомкнулись внутри нее, большой палец стал теребить ее клитор, и рот Гермионы раскрылся в беззвучном крике. Ее внутренности сжались вокруг него, в пупке нарастало давление, которое невозможно было остановить.       Это было слишком. Его пальцы загибались внутрь, безжалостно давя на ее точку G, жар его дыхания на ее коже поджаривал ее заживо...       Господи, да она сейчас разлетится на части, если он будет продолжать в том же духе.       — Нет, не твои пальцы... — слова Гермионы превратились в громкое хныканье, когда он добавил третий палец, увеличивая скорость до такой степени, что она не могла и надеяться удержаться на ногах, ее рука сжалась в его. Он неистово доводил ее до оргазма, не сводя с нее глаз, пока она пыталась удержать контроль над собой, не дать себе упасть за грань.       Еще один крик вырвался из ее легких, когда его зубы впились в ее бедро, достаточно сильно, чтобы оставить синяки, и голова ее снова упала на кровать. Боже, она надеялась, что никто не зайдет к ним. Она сомневалась, что переживет это унижение. Медсестра уже бросила на нее укоризненный взгляд за то, что она пришла в таком состоянии. Меньше всего ей нужно было, чтобы медсестра вбежала, интересуясь, не случилось ли у Гермионы нервное расстройство...       — Нет? — Глаза Риддла стали дикими, щеки раскраснелись от напряжения и желания, когда он отстранился от ее дрожащего бедра. В таком виде он выглядел прекрасно. Красивым. Более человечным, чем то бесплотное существо, за которое он себя выдавал.       Вот так ей не нужно было бояться, что она испортит что-то ценное. Что-то святое.       — Чего ты хочешь, Гермиона? Скажи это.       Он был жесток. Он замедлял темп, когда она подходила слишком близко, когда она чувствовала вкус оргазма во рту, как растопленный шоколад на языке. Ее пальцы чесались от желания прикоснуться к себе, и она почти поддалась импульсу, когда он остановился, а его большой палец прочертил легкие линии на ее клиторе.       Она не решалась. Что-то в его взгляде подсказывало ей, что он оставит ее, опустошенную и под кайфом от эндорфинов, если она попытается это сделать. Она не хотела рисковать, считать это блефом, даже если он не угрожал. Ему не нужно было говорить об этом, чтобы она поняла, что он будет держать ее на грани весь этот чертов вечер.       Зажмурившись, Гермиона закрыла глаза, чтобы обдумать, как попросить, найти в себе смелость и наглость сказать то, что у нее на уме. Это было не ново. Это желание, этот голод всегда были рядом. Затаенное, всегда ждущее, когда она даст о себе знать. Но...       Осмелится ли она? Хватит ли у нее смелости высказать то, что она хотела, чтобы он сделал с ней с тех пор, как ее рот коснулся его рта, как ее руки потянули его брюки, чтобы открыть больше его молочной кожи?       — Я... я хочу, чтобы ты меня трахнул, — проговорила Гермиона, когда его пальцы замедлили движение, а большой палец зашевелился на ее клиторе. Она попыталась подтолкнуть его ближе, притянуть к набухшему жару между ее бедер.       Он не сдвинулся с места. Как камень, он держал руку неподвижно, пока она пыталась не сорваться от нарастающего разочарования.       — Где? спросил он, отстраняясь встать между ее раздвинутых ног. Рефлекторно ее ноги сомкнулись вокруг него, зажав его между коленями. И все же он не сдвинулся ни на дюйм, чтобы не столкнуться с ее влажной плотью, напрягающей его брюки.       И не сдвинется, пока она не даст ему то, что он хочет.       — Здесь?       Его пальцы выскользнули из ее влагалища, а затем спустились к расщелине ее задницы, указательный палец ткнулся в ее сморщенную дырочку. Гермиона напряглась, в груди раздался шокированный звук, когда он провел пальцем по ложбинке, а мизинцем провел по розовому бутону ее попки, пока она не стала извиваться под ним по совершенно другой причине.       — Или, возможно...       В его глазах мелькнул коварный блеск, Гермиона отпрянула от кровати, и он засунул в нее три пальца, а большой палец не обратил внимания на ее набухший клитор.       — Здесь?       Черт. Гермиона сходила с ума.       — Том, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Я хочу, чтобы твой член был в моей...       Гермиона не была новичком в грязных разговорах, но это было как-то по-другому. Она была не просто обнажена перед ним, но и уязвима. Он был её врачом, знал её лучше, чем она сама, а теперь...       — Твоей пизде, верно?       Гермиона вскрикнула, когда он вогнал в нее пальцы, вызвав у нее первый за вечер оргазм. Она не ожидала этого, но Боже. В глазах помутилось, в ушах зашумел ливень.       Она моргнула, ее зрение закружилось, а в глазах заплясали темные пятна. Это было... у Гермионы не было слов, чтобы выразить это.       Риддл вынул из нее пальцы, и по позвоночнику пробежала молния, когда он втянул влажные пальцы в рот, не сводя с нее глаз.       — Изысканно.       Это зрелище было непристойным и заставило ее побагроветь от возбуждения, но она не отводила взгляда.       Его рот издал громкий хлюп, когда он вытащил их изо рта, и Гермиона с туманным взором наблюдала, как он проводит пальцами по своему животу, оставляя тонкий след из слюны и ее соков на его обнаженной коже.       — Том, просто...       Его рука погрузилась в брюки, освобождая член из ткани.       Гермиона коротко вздохнула при виде его члена, оторвавшись от своего собственного удовольствия и от коварных изгибов его рта.       — Раздвинь ноги, дорогая.       Черт.       Ей не нужно было повторять дважды. В считанные секунды она раздвинула ноги, наслаждаясь дразнящим видом его члена, упирающегося в нее, тупой конец которого тянулся по ее щели, чтобы потереться о ее чувствительный клитор и дырочку. Она закрыла глаза, и ее живот затрепетал от предвкушения.       — Да, именно так. Впусти меня, маленькая Гермиона.       Она шире раздвинула ноги, пьянея от запаха собственного возбуждения и его пота, от удовольствия, струящегося по ее венам. Она почти не обратила внимания на это прозвище, пока его голос дрожал, как молитва, как принуждение.       — Пожалуйста...       Всё таяло и кружилось перед глазами.       Больничная палата, Том Риддл, клинический матрас на спине: ее словно выдернули из особенно яркого сна...       Когда она пришла в себя, Гермиона пожалела, что не проснулась.       Нет.       Чудовищное, змеевидное существо нависло над ней, сжимая руками ее руки над головой. Его красные глаза были устремлены на её лицо, наблюдая за ней с чем-то сродни нежности и жестокой забаве. Гермиона была не в силах дышать, не в силах втянуть воздух достаточно быстро, чтобы...       Гермиона закричала, оттолкнувшись спиной от кровати, когда чудовище толкнулось в нее, обжигая одновременно и слишком сильно, и слишком мало. Ужас охватил ее, а экстаз потряс. Это было похоже на погружение в ледяную воду, и Гермиона хотела только одного — вернуться в сон, чтобы смыть с себя образ, возникающий перед ее глазами.       О боже, о боже, о боже...       - О, моя бедная девочка.       Слезы заструились по уголкам ее глаз, но не упали. Она не позволила им пролиться, предпочитая глотать рыдания в горле.       Нет. Нет. Нет.       С ее губ сорвался стон, стоило ему отстраниться, и его член прошелся по ее стенкам, потирая их, а затем снова вошел в нее, толкнув ее так, что у нее глаза подкатились к затылку.       Это сжигало ее изнутри. Это не было похоже ни на что, что она когда-либо чувствовала раньше.       Когтистая рука обхватила ее щеку, ногти впились в кожу достаточно сильно, чтобы пустить кровь, оставить шрамы и рубцы на поверхности. Но Гермиона не могла думать ни о скольжении его члена внутри нее, ни о его змеевидной фигуре, смотрящей на нее.       Боль была несущественной, совершенно бессмысленной, когда он входил в нее, и кровать под ними трещала при каждом толчке его бедер.       Монстр. Монстр. Монстр.       Это было не то существо, которое она видела в своих кошмарах. Далеко не то. Он был... он был другим. Более человечный, более чудовищный, чем другие. Разумным. В его глазах была жизнь, которой раньше не было.       Это было самое страшное, что она когда-либо видела в своей жизни.       — Ты так доблестно сражалась.       Гермиона всхлипнула, почувствовав, как его ногти провели по ее щеке и по вздымающейся груди. Его прикосновение обожгло ее до хруста, словно серная кислота на открытой ране. И всё же...       Гермиона сжимала его в объятиях, не в силах удержаться от того, чтобы не выгнуться дугой, когда он продолжал колотиться внутри неё, вырывая изо рта звук за звуком. Ей хотелось зашить губы, прикусить язык и никогда больше не говорить.       — К-к-кто? Гермиона застонала, когда его рука опустилась с ее груди, погладив сосок, на влажную полость. Его большой палец провел по ее клитору, крутя его так же, как она сама дотрагивалась до себя, и у Гермионы подкосились пальцы на ногах. Она не могла думать из-за давления.       Как будто ее погрузили под воду, оставили тонуть в нем. Он был в ее голове, в ее коже, настойчиво пульсировал, как бьющееся сердце, которое отказывалось умирать. Пожалуйста. Кто-нибудь, помогите мне.       Существо склонило голову набок, его рот растянулся в хищной улыбке. Испытывая удушье, Гермиона смотрела, как он наклоняется к ней, вторгается в её пространство, пока его рот не оказался у её уха, а горячее дыхание не коснулось вспотевшей шеи. На руках Гермионы побежали мурашки, и она испуганно вздохнула, почувствовав, как он перекатывает бедра, чтобы врезаться в то самое место внутри нее, больше не подталкивая, больше не уводя ее в кроличью нору истерики. Гермиона была так близка к разрядке, что у нее болели зубы, но, боже, как она боролась с этим.       Возьми себя в руки. Она умоляла, она кричала, бесконечно. Борись с этим.       Гермиона откинула голову назад, врезавшись в подушку под ней, глаза горели от стыда и экстаза, когда он снова стал толкаться в нее, а рука вцепилась в ее бедро, чтобы раздвинуть ее шире.       Рывок и толчок.       Он сжимал ее, вбивался в нее, разрывал на части, пока она не перестала понимать, где начинается она, а где заканчивается он.       Его палец остановился на ее клиторе, теперь уже нежный и мягкий. Сознание нахлынуло на нее мгновенно, как глоток свежего воздуха после нескольких минут под водой. Его член безжалостно входил и выходил из неё, её ноги были не более чем бесполезными конечностями, лежащими на кровати, но Гермиона могла видеть его...       Умные красные глаза, змеиное лицо и улыбка на закрытых губах: образ не мог быть более чётким.       — Лорд Волдеморт       Что?       Гермиона не понимала, не могла понять, что могут означать эти два слова, прозвучавшие в ее горле.       — Мое имя, маленькая Гермиона, Лорд Волдеморт.       На этот раз это было мягкое пение, медовое шипение, и...       Его пальцы сильно сжали ее клитор.       Гермиона закричала до хрипоты, ее тело забилось в конвульсиях под ним, и звук превратился в захлебывающийся всхлип, когда она кончила во второй раз, переступив через край...       В глубокую, непостижимую черноту.

***

      Тик. Так. Тик.       Риддл не знал, чего ожидать, когда ему позвонила Гермиона. По телефону она билась в истерике и безутешно рыдала, и он не знал, как ему поступить. Он привык к кричащим пациентам, к семьям, звонящим в неурочное время, чтобы вызвать неотложную помощь, но это...       Риддл никогда раньше так не переживал из-за пациента. Он был потрясен ее голосом, тем, как она умоляла его позволить ей прийти, поговорить с ним, даже если это было не в рабочее время.       Это была тонкая грань — разрешить пациенту встретиться с ним у него дома в три часа ночи. И все же Риддл не отказал. Он не отклонил ее просьбу о встрече, хотя прекрасно понимал, что должен был это сделать, а теперь...       Тик. Так. Тик.       Риддл ждал, сидя на своем диване, когда появится девушка.       Телефон в его кармане ожил и зажужжал. На определителе номера высветилась Гермиона, и Риддл уже через несколько мгновений понял, что она пришла. Никто никогда не утруждал себя стуком, отказываясь от принятых в обществе ожиданий, когда телефон был более удобным средством оповещения.       "Я здесь."       Прочитав сообщение, Риддл дернул губами.       В самом деле.       Задыхаясь, Риддл обошел кресло, минуя маленький кофейный столик в центре комнаты. Ему не потребовалось много времени, чтобы дойти до входной двери, но все же он приостановился, встревоженный жуткой тишиной у входа.       Он не знал, почему это его беспокоит, почему он так сомневается. Это была всего лишь Гермиона — он не в первый раз видел пациента в собственном доме.       Но никогда не было такого, к которому испытываешь нечто большее, чем профессиональный интерес...       Риддл прогнал эту мысль, выругавшись под нос. Сейчас было не время и не место для подобных душевных войн. Гермиона была в истерике.       Риддл снял засов с двери и быстро открыл ее.       — Я прошу прощения, что не ответил, но...       Гермиона толкнула дверь, прежде чем он успел закончить, и вошла, как будто она была полноправным жителем его квартиры, а не посетителем.       — Доктор.       Гермиона шагнула в его квартиру, и Риддл приостановился, заметив, что она одета в шелковую ночную рубашку и стоит босиком. Ее волосы, как львиная грива, рассыпались по плечам, и Риддл во второй раз за этот вечер подумал, не было ли ошибкой позволить ей увидеться с ним в такой час.       Судя по ее виду, она была не в себе.       — Гермиона? - спросил Риддл, не зная, как поступить, когда она так и не обернулась, поглощённая чем-то в гостиной. Точнее, на чем-то, стоящем на полках, примыкающих к гостиной и входной двери.       — У вас прекрасный дом, доктор, — сказала Гермиона, голос был теплым и приятным. Он был совсем не похож на то отчаяние, которое звучало в телефонном разговоре ранее, и Риддл подумал, что, возможно, это он сходит с ума. — Все очень элегантно и со вкусом.       — Гермиона, может быть, ты могла бы...       Гермиона повернулась, и голос Риддла затих. В тусклом свете гостиной она выглядела дико, а ее глаза были такими яркими, что почти светились.       Ее голова отклонилась в сторону, едва он успел произнести хоть слово, лишившись дара речи из-за ее наряда — или, лучше сказать, его отсутствия.       Ночная рубашка ничем не прикрывала ее грудь, сквозь тонкую ткань виднелись соски. Платье едва доходило до середины бедра, хотя он должен был заметить это еще в тот момент, когда она переступила порог.       Одно дело — наблюдать за ней со спины, и совсем другое — видеть ее во всей красе, когда ее рот кривится в небольшой улыбке.       — Ты в порядке? — Риддл не знал, что сказать, о чем спросить. Никогда еще он не был так растерян. А ведь он был более чем привычен к естественной непредсказуемости своей профессии.       — Лучше не бывает.       Улыбка Гермионы превратилась в ухмылку, а глаза сверкнули коварным блеском. Риддл не узнал стоящую перед ним особу. Она улыбалась, но ее глаза...       Они были холодны как лед.       — На самом деле...       Гермиона шагнула к нему, и Риддл, несмотря на огромную разницу в росте между ними, отступил на шаг назад. Что-то в ней было странным. Иным. Это заставляло его мозг зудеть, заставляло его внутренности вздрагивать от чего-то похожего на беспокойство.       Риддлу это не нравилось.       — Впрочем, после чашки теплого чая мне стало бы намного лучше. Вы согласны?       Рот Риддла то открывался, то закрывался, но он лишь кивнул и отошел от ее сверкающих глаз, чтобы взять теплый чайник, который он оставил на плите. Он не сомневался, что заварит что-нибудь успокаивающее, предвидя, что большую часть ночи проведет, пытаясь утешить испуганную Гермиону. Однако сейчас Риддл не был уверен, что чай был необходим.       Прекрасно.       Через несколько мгновений он вернулся в гостиную с чайником в руках. Чашки уже стояли на маленьком кофейном столике, а Гермиона, почувствовав, где он запланировал их беседу, уже ждала его там.       Она сидела в самом высоком кресле. В том самом, которое он часто использовал, когда ему требовалось время, чтобы подумать, поразмышлять о последних делах или собственных независимых исследованиях. От того, что она выбрала именно это кресло, а не другие, у него что-то екнуло в животе.       Это было предупреждением.       — Прекрасный запах, доктор, — сказала Гермиона, протягивая руку, чтобы взять чайник из его рук. После короткой паузы, когда Гермиона смотрела на него так, словно он мог раскрыть все ее секреты по одному только ее лицу, он передал чайник Гермионе, и по его позвоночнику пробежала дрожь, когда ее пальцы коснулись его, — это «Эрл Грей»?       Ее пальцы были холодными на ощупь. Примерно так же, как, по его представлениям, должна ощущаться смерть после столетий пожинания душ. Это была не самая приятная ассоциация, и Риддл постарался не потирать руки, чтобы прогнать этот холод.       Это было бы просто невежливо.       — Да, это моя личная смесь. Здесь неподалеку есть чайный магазин, в котором я покупаю листья.       Гермиона хмыкнула в знак согласия и налила щедрую порцию в свою чашку, после чего поставила чайник на место. Щелчок металла о дерево заставил его нервы вздрогнуть.       Взгляд Риддла сузился, когда губы Гермионы дернулись, забавляясь, а глаза засияли от смеха.       Что-то не так.       — Как мило. Обязательно загляну туда как-нибудь.       Нахмурившись, Риддл потянулся к чайнику и застыл на месте, когда рука Гермионы схватила его за запястье, впиваясь пальцами в кожу.       От этого прикосновения его сразу же охватил холод.       — Доктор Риддл, — начала Гермиона, убирая руку со стола, чтобы провести ногтями по другой его руке, лежащей на столе. Риддл застыл на месте, потрясённый как её смелостью, так и чем-то ещё...       В горле у него было густо, как патока. Сладкая и горькая. Оно душило его.       — Вы невероятно красивы, вы знали?       Риддл не мог говорить, его голос застрял где-то в пищеводе. В ловушке.       — И Ваш разум тоже. Он восхитителен. Знания, которыми вы обладаете, власть, которую вы имеете над мужчинами и женщинами.       Глаза Гермионы стали полузакрытыми, а голос — знойным и теплым. Риддл хотел отдернуть руку, но что-то заставило его замереть на месте. Это лишало его воли.       Это пугало его. Впервые с тех пор, как он покинул приют, как столкнулся со смертью, Риддл испугался.       — Ч-чт...       Гермиона прижалась ближе и провела рукой по его щеке.       — Ш-ш-ш...       Гермиона поднялась со своего места и, отпустив его запястье, провела рукой по предплечью, обогнула локоть и остановилась у его плеча. Она сжала его между пальцами, и глаза её расширились от удивления, когда он дёрнулся, но не двинулся с места.       Почему я не могу...?       — Идеальный, прекрасный сосуд.       Гермиона толкнула его в спину, и он упал в кресло с тихим «ой». На её лице расплылась блаженная улыбка, и Риддл мог лишь заворожённо и с ужасом наблюдать, как она обходит кофейный столик, а затем толкает его в кресло, прижимая к себе, пока не оказывается у него на коленях, положив руки по обе стороны от его головы.       — Мы будем править миром, ты и я.       Ее глаза закатились к затылку, и Риддл успел лишь на долю секунды вдохнуть и дернуться в ее объятиях, прежде чем ее губы оказались на его губах, а ее дыхание ворвалось в его легкие, пока его грудь не начала гореть от напряжения.       Вспышка, испуганный крик, призрачное «нет», и он падает в кроличью нору, в море красного цвета.       Уголки его глаз горели, то пропадая, то расфокусируясь. Стон, и он прижимает ее к себе, отчаянно желая вдохнуть воздух, почувствовать ее вкус.       Еще. Еще. Еще.       Ее язык просунулся в его рот, и он прикусил его, голодный. Отчаянно желая ощутить ее красный, красный, красный цвет на своем языке.       Крики эхом отдавались в его сознании, размывали лицо, отражавшееся в ее глазах, сгущали мутно-красный цвет ее взгляда, и Риддл, Риддл, Ридд...       Он притянул ее ближе, прижался к ней, горячий и набухший в брюках. Отчаянно желая ее, он просунул руки под ее бедра, чтобы раздвинуть их, и жаждал теплого сжатия ее плоти.       Нечеловеческие глаза посмотрели на него в ответ, Риддл начал задыхаться, захлебываться и глотать рвотные массы, когда ее руки обхватили его горло и стали сжимать его до тех пор, пока кожа не запульсировала, пока по бокам шеи не побежали красные реки.       Он расстегнул брюки и трясущейся рукой расстегнул молнию, чтобы освободить член от сдавливания. Он был в ужасе, задыхаясь в ее рту, под ее руками, и все же...       Он вошел в нее, его глаза на одну короткую секунду закрылись, сдавленные тугим отверстием ее лона.       Еще.       В его мозгу эхом отозвался высокий смех, живот сжался от экстаза и боли так сильно, что он не сопротивлялся.       Он падал, тонул, умирал, но все равно впивался в нее, наслаждаясь влажными хлюпающими звуками, перемежавшимися ее злобным смехом.       — Ты мой.       Мой. Наш. Мой. Твой. Мой. Мой.       Твоя.       А потом мир затих.

***

      — Мисс Грейнджер?       Голос раздался в ее голове, громкий и четкий. Он был громче, чем темнота, поглощающая ее зрение, чем тяжесть, тянущая ее вниз, в ничто.       Это было очень похоже на сон, глубокий сон. Она забилась в него, не желая отказываться от окружающего ее тепла.       — Мисс Грейнджер, я знаю, что вы проснулись.       Это было ее имя? Гермиона не могла сказать. Оно звучало правильно, но была ли это действительно она?       —Идиот! Ты дал ей слишком много. Она едва реагирует.       Сквозь дымку донесся другой голос — вот что это было, поняла она. Она находилась в темном, туманном облаке. Гермиона прижалась к нему, не желая отпускать.       — Это то, что ты называешь помощью? Он такой же, как все эти проклятые врачи.       Мужчина был зол. От его голоса у Гермионы заложило уши, а сердце заколотилось так, что она поняла — это ненормально. Потому что как это может быть нормальным? Как могло ее сердце хотеть вырваться из груди?       Кто он такой? Кто они?       — Гермиона... — Голос был уже ближе, пробиваясь сквозь тени, и она почти ощущала вкус слогов на языке. — Это я. Это Гарри. Пожалуйста, проснись.       Гарри?       — Она не проснется.       Раздался третий голос и...       Гермиона закричала. Воспоминания обрушились на нее все разом.       Красные глаза, доктор Риддл, бледная кожа и змеиные языки. Слезы заструились по уголкам глаз, но не упали. Липкие языки, горячие руки, ногти, перекатывающиеся по хрупкой коже.       Гермиона не переставала кричать, отказываясь открывать глаза, но голоса не прекращались. Они кричали, тянули ее к себе.       — НЕТ! Остановитесь!       По ее щекам потекли слезы. Они были горячими и тяжелыми. Она чувствовала вкус соли, когда слезы попадали ей в рот, и ей хотелось выблевать все это.       — Гермиона! Это я, это я.       Рука схватила ее за плечо, и Гермиона не стала медлить. Она вырывалась, царапаясь и отбиваясь от множества рук, которые теперь тянулись к ее плечам и ногам. Они были повсюду, но все же она боролась с ними.       Нет. Нет. Нет.       Ей снова снился сон. Она спала, а монстр был здесь.       Она чувствовала его.       — Достаточно.       Словно марионетка, у которой перерезали ниточки, Гермиона рухнула на пол. Дыхание вырывалось из неё, и наконец, к её ужасу...       Она открыла глаза и увидела белое.       В комнате не было никаких цветов, кроме трех фигур, которые держали ее, привязав кожаными ремнями к матрасу, на котором она лежала. Это было удобно, но от вида того, что она лишилась возможности двигаться, ее нервы затрепетали.       Все в этой комнате было незнакомым но в то же время и нет. Как будто она уже бывала здесь раньше, в каком-то далеком времени, когда она могла понять смысл происходящего.       — Гермиона.       Гермиона медленно повернула голову, игнорируя обеспокоенные зеленые глаза, которые пытались привлечь ее внимание. Ничего не поделаешь. Даже если бы она хотела поймать взгляд Гарри, она не могла противиться желанию посмотреть на мужчину, стоящего у двери. Это был единственный верный выход из этого белого мира.       — Том.       Во рту у нее пересохло, но имя все равно без труда сорвалось с языка. Она уже произносила его имя однажды — произносила его в часы бодрствования, когда была наиболее уязвима. Его имя было выгравировано в ее душе, выжжено в ее сознании. Её должно было беспокоить то, как легко оно прозвучало, в то время как голос самого Гарри не вызывал ни малейшего узнавания.       Но это были они.       Его темные глаза впились в нее, наблюдая за ней, поглощая ее целиком и одновременно разжигая ее кровь. Удивительно, как такая простая вещь могла заставить ее кровь быть холодной и горячей одновременно.       — С возвращением в мир бодрствования. Мы уже заждались.       Риддл улыбнулся жемчужно-белой улыбкой. Во всех отношениях он был образцом невинности и мужественной элегантности. Его темные кудри были уложены в идеальную прическу, а лицо было белым как снег: он был ангелом.       Он здесь. Ждет.       В ее мозгу возникли помехи. Зуд, который пульсировал, сжигал, требуя внимания. Это были слова, воспоминания, давно ушедшие в прошлое.       Ждет, когда ты увидишь.       Нет. Он не был ангелом.       Лицо, смотревшее на нее, существо, наблюдавшее за ней сквозь кожу красивого мужчины, было сплошь в бритвенных остриях и красных, сверкающих глазах. Воплощенный дьявол, чудовище, он был...       Лордом Волдемортом.