Глава 3. Выбери меня, когда будешь умирать

      С непривычной нервозностью я выхожу на пирон Капитолийского вокзала. Неприятное ощущение. Ужасное ощущение. Вчера я всю ночь думала о том, как лучше себя вести на людях. То, что я так и не смогла объяснить Финнику: все трибуты в этом году слишком хорошо нас знают. Нас все слишком хорошо знают. Да, впервые оказавшись на играх, я могла быть кем-то еще, но теперь... Теперь у меня есть образ, над которым я работала почти десять лет. Я не замухрышка из дальнего дистрикта. Я в Капитолии бываю чаще, чем у себя дома... Финн не захотел меня слушать, и мы поссорились. Снова. А ведь мы не ссорились с моего тура победителей.       Я старательно освобождаю голову от негативных мыслей. Они мне теперь не помогут. Никак. Расплываюсь в улыбке и между делом здороваюсь со встречающими. Я люблю этих людей. Пусть я лично с ними и не знакома. Они счастливые. В них нет злости больше той, которая допустима в нашем обществе. Я бы хотела родиться в столице. Я бы тоже хотела быть искренне счастливой.       Ко мне тянется маленькая девочка. Я улыбаюсь ей и дарю свои жемчужные бусы. Что ж, ближайшие пару недель вместо новых кукол в магазине малютка будет просить оружие и еду для меня.       С вокзала сразу же едем к стилистам. Забавно, что теперь команде подготовки не приходится отдраивать меня так, как это было в первый раз. Я чистая даже по столичным меркам. Сильвия бранит меня за огрубевшие ступни. Единственное, в чем меня можно упрекнуть, — я люблю ходить босиком. Я запрещаю Сильве делать с моими пятками хоть что-то. Совсем скоро мне предстоит оказаться на Арене, не нужно лишать меня преимуществ. Сходимся на том, что она накрасит мне ногти, а кожу трогать не станет. Она соглашается на подобное лишь тогда, когда я сравниваю кожу моих ног с руками скрипача.       А потом мне приносят платье. Я точно знаю, что наряды для меня и для Финника подготовили два разных человека. Сильвия помогает мне одеться и оставляет возле зеркала. Сама уходит к Финнику, будто бы ему нужно больше ловких рук, чем мне.       — Красивая вещица, не так ли?       Я вздрагиваю и оборачиваюсь на голос. На голос, который боялась услышать, но по которому страшно соскучилась.       — Вы пришли, — я вновь заставляю себя улыбнуться, хотя чувство благоговейного ужаса мешает контролировать эмоции.       — Хотел проверить, что ты готова.       Он меня пугает. Пугает так же сильно, как в день нашей первой личной встречи.       — Я готова...       Он подходит ко мне и проводит рукой по обнаженным плечам. По коже пробегает волна мурашек. У него холодные сухие руки. Я жалею, что не надела туфли, оставшиеся в углу. На каблуках я бы казалась немного выше рядом с ним.       — Твое платье, — он скользит пальцами по моей талии, — надеюсь, оно понравится тебе еще сильнее...       Его спокойствие не добавляет спокойствия мне. Я жду. Жду, когда он окажется мной недоволен. Когда скажет то, чего я боюсь. И он говорит — четко и так размеренно. Говорит, когда его цепкие пальцы застывают у меня на шее:       — Только объясни мне, зачем ты это сделала?       Он не начинает меня душить, но воздуха мне все равно не хватает. Я знаю, что он не навредит мне. По крайней мере физически. Но мне все равно невыносимо. То, что я чувствую к нему, — не любовь. Это желание, смешанное с ужасом. И вовсе не сексуальное влечение. Нет. Это нечто иное. То, что маленькие впечатлительные девочки могут испытывать к своим учителям и старшим родственникам. Страстное и мерзкое чувство.       — Так было... нужно... — дыхание перехватывает. Я знаю, зачем это сделала, но не могу объяснить ему.       — Ты понимаешь, что твое имя не было вписано? — Холодные пальцы все еще остаются на моей шее. Я непроизвольно делаю шаг вперед.       — Да.       Да. Да. Да! Я понимаю! Понимаю, что меня не могли выбрать. Но я не могу объяснить ему, отчего это еще хуже.       — Мне невероятно интересно послушать твое объяснение всему произошедшему, но это будет позже. Пока тебе необходимо побыть той силой, что способна уничтожить тлеющее пламя.       Я вновь сжимаюсь. Это платье. Это то, о чем мы говорили после прошлогоднего парада. Он запомнил. Он сделал. Неужели он с самого начала знал, что я выйду доброволицей? Он знал. Он все всегда знает.       Он уходит так же внезапно, как и появляется. А я наконец-то снова могу дышать. Я чувствую, как по щекам бегут трусливые слезы.       Через четверть часа я неторопливо выхожу в конюшню. Я знаю, что все задерживается, потому что без него начаться ничего не может. Я хочу найти Финника, прижаться к нему и сказать о том, как сильно его люблю. Заглянуть в его глаза и понять, что он не осуждает... Я иду вдоль колесниц и замечаю его. Стоит рядом с Китнесс и угощает ее сахаром. Злость начинает растекаться по телу. Будто бы яд, она скользит по венам, заставляя кулаки сжиматься.       — Привет, Си, — за моей спиной вырастает Титан. Точнее, так мне кажется сперва.       — Блеск, — я награждаю его теплой улыбкой. В конце концов, у нас с ним неплохие отношения. Неплохие отношения вопреки тому, как я выступила на своих играх.       — Теперь все ищут союзников, — будто бы между прочим говорит он.       — Ты привел союзника с собой, — я киваю в сторону Кашмиры.       — И ты не отставала... Лучше скажи, какие планы у твоего жениха?       Мы вместе оборачиваемся к Финнику, который бесстыдно кокетничает с Китнесс.       — У жениха ведь? — уточняет Блеск.       Я цокаю языком, а он лишь похлопывает меня по плечу. Может быть, в прежние времена он и был задирой, но сейчас эти глупости в прошлом. Такое бывает, когда люди наконец-то смогли повзрослеть.       К нам подходит Кашмира. Вся такая сияющая. Думаю, это она убедила Блеска идти добровольцами. Я не осуждаю. Не мне осуждать хоть кого-то. А особенно Кашмиру.       — Ну что, красотка, готова покорить все сердца? — она перевозбуждена.       — Меня удручает, что все внимание будет не на нас... — признаюсь я, вновь оглядываясь на Финника. Кашмира прослеживает за моим взглядом.       — Перестань! — наконец отмахивается она. — Эвердин хороша только среди никчемных деток, а здесь собрались лучшие из лучших. Сама подумай, с чем тебе жальче расстаться: с любимым свитером, который подарила тебе бабуля на тринадцатый день рождени, который ты много лет таскала не снимая, или с новеньким, пусть и модным, кардиганом от модного дизайнера? — мне показалось, что она говорит про весьма конкретный свитер.       — Она хочет сказать, что нас здесь давно знают и любят. Некоторые буквально и по много раз! — Блеск хохочет своей же пошлости и становится похожим на мальчишку. Я подхватываю его веселость.       — Я рада, что ты пошла доброволицей, — внезапно заявляет Кашмира. — Значит, ты и в самом деле понимаешь, что я ощущала все эти годы...       — Понимаю, — соглашаюсь я, решив, что не стану переубеждать ее.       Мы с Кашмирой разные. Она влюблена в войну, и ей не хватает этих ощущений. Мы говорили с ней об этом в прошлом году, когда напивались в баре, похоронив одномоментно двух наших трибутов. Она тогда так горько сказала:       — Они думают, что это безумие — идти сюда снова. Но я видела, кем я была там, на Арене. И нигде больше я не чувствовала себя настолько живой. Если вы называете это смертью — тогда я выбираю смерть.       — Хочешь вернуться на игры? — удивилась я.       — Да, — без раздумий объявила она в том баре. — Хочу!       Именно тогда у меня возникла мысль, что было бы занятно на квартальной бойне собрать всех тех, кто пережил эту войну, но так и не научился жить нормальную жизнь. Я тогда уткнулась лбом в грудь Кашмиры. Огромная девушка, похожая на прекрасную валькирию. И тихо призналась:       — Я бы тоже вернулась.       Я сказала это не потому что вновь хотела убивать, а потому что хотела ощутить все то пристальное внимание, которым меня окружали на играх. Именно то, из-за чего я поссорилась с Финником во время моего тура победителей.       Я пожимаю плечами. Голос свыше объявляет о необходимости занять свои колесницы.       — Получай удовольствие! — Кашмира чмокает меня в лоб и уходит. Мне бы тоже хотелось оказаться в первой колеснице. Быть не четвертой.       Наконец-то до меня снисходит Финник. Настроение у него приподнятое.       — Хочешь сахарок? — он протягивает мне белоснежный кубик.       — А что, наша трофейная лошадь не все сожрала?       — Зачем ты так? — разочарованно качает головой Финник.       — А ты?       Мне странно, что он не видит очевидной причины моего гнева. Праведного гнева.       — Возьмешь меня на плечо? — перевожу тему я, боясь, что неприятные эмоции отразятся у меня на лице и испортят кадры.       Финник мрачнеет. Конечно, ему совершенно не хочется, чтобы Китнесс потеряла хоть крупицу любви и внимания Капитолия.       — Знаешь, забудь.       Берусь за поручни и отворачиваюсь от него. Самое горькое во всем этом то, что я по-прежнему его люблю. Люблю сильно и невыносимо. Вот только прежде наша любовь строилась на чувстве моей защищенности, а теперь... Я не знаю, на чем. На иллюзии того, что он все же выберет меня? Что в последний момент отдаст жизнь за меня, а не за иллюзию спасения Панема? Не знаю.       Повозка трогается с места, и внезапно я ощущаю его руки на своей талии. Легко отталкиваюсь, и Финн сажает меня себе на плечо. Короткое чувство тоски проникает в грудную клетку, но не успевает распуститься там прекрасным цветком сожалений. Мы выезжаем на аллею. И я снова вижу себя на экранах. Я прекрасна. Прекрасна.       Только теперь понимаю, что имел в виду мой визитер, сказав, что оно понравится мне еще сильнее. Стоит колеснице прийти в движение, как ткань будто бы таять начинает. Мое чудесное платье, подобное струящейся волне, рассыпается мелкими брызгами из пайеток и страз. Метафора, прекрасная метафора, о которой я сказала, сидя у него на коленях. Мы пересматривали интервью. Там Китнесс закружилась, а ее платье вспыхнуло. Я звонко рассмеялась и сказала, что для таких выходов нужна верная подруга, способная затушить неконтролируемый огонь.       Чувство неслыханной гордости. Я кажусь самой себе выше и значительнее. Он меня услышал. Я не просто тень. Не просто милая игрушка. Я человек! Я существую. Публика ликует. Послание понятно. Вот он — оппонент, который выступит против всего, что олицетворяет мисс Эвердин. Так в капитолийском сериале, только что были утверждены главные женские роли. Нужно только понять, кто из нас герой, а кто антагонист. Потому что именно герой дойдет до финала.

***

      Я осторожно заглянула в тренировочный центр. Можно было бы понадеяться на то, что меня снова никто не заметит, но едва ли мой вчерашний перформанс оставил кого-нибудь равнодушным. В громких заявлениях есть лишь одна беда: кроме похвалы и одобрения получаешь еще и порцию неприязни. В данном случае, мое заявление автоматически установило прямо на моей макушке спелое яблочко, которое так и кричит: «стреляй в меня».       Натыкаюсь взглядом на Титана. Он такой здоровый, будто бы не подросток, а морской бог. Нет, не морской... Морской бог — это Финник. А Титан... Титан — он и есть титан. Ему, кажется, даже оружие не нужно, чтобы убивать. Если бы я могла делать ставки, без раздумий поставила бы на его победу. Может, и правда поставить? Впрочем, даже если моя ставка сыграет, мне от этого никакого прока.       Вчера Финник посоветовал мне не отсвечивать, не показывать весь потенциал, чтобы во мне оставалась какая-то загадка. Чтобы оппоненты не увидели, в чем мое преимущество... Что ж, лучше буду делать вид, что прячу козырь в рукаве, чем позволю другим трибутам узнать жуткую правду: у меня нет никаких способностей. Хорошо, что об этом никто не знает.       Итак, если ставить цели на грядущую неделю:       1. Не дать окружающим понять, что я ничтожество       2. Впечатлить спонсоров       3. Заполучить в союзники Титана       Можно было бы сделать ставку на Лиама, но он как раз из тех, кому известно, какое я ничтожество, поэтому в пору добавлять четвертый пункт — не дать Лиаму заполучить в союзники Титана.       Я улыбаюсь и достаточно расслабленно иду в сторону профи. Припоминаю, как себя ведут все эти напыщенные гиганты. Нужно казаться одной из них. Они же не знают, что я не профи. В конце концов, я тоже доброволица, такая же, как они сами.       Уже практически дойдя до них, торможу. Нет. Если я к ним попрошусь сама, окажусь в позиции слабой. Пусть ломают голову, что во мне такого особенного. Замираю перед ними, окидываю компашку из Первого и Второго дистриктов, делаю вид, что пришла к какому-то неутешительному выводу, демонстративно фыркаю и спокойно иду к высоченной горе матов.       За неделю я не стану сильнее, ловчее и не приобрету навыки, которые эти жуткие ребятки оттачивали годами. Я могу только привлечь внимание. А что привлекает внимание лучше спокойствия и надменности?       Легко взбираюсь на вершину матной горы и как ни в чем не бывало ложусь. Ложусь так, будто бы собираюсь спать. Будто бы ранний подъем на тренировку совсем не вписывался в мои невероятные планы на этот отпуск в столице. Оказалось, что от всего произошедшего за последние дни я и в самом деле страшно устала, поэтому совсем не демонстративно проспала до обеда.       День тянулся неимоверно медленно, и единственное примечательное, что случилось, — Лукреция потеряла браслет, который собиралась взять на игры как талисман. Шуму было...       В наши апартаменты я вернулась совершенно обессилев. Это ведь невероятно выматывает — когда тебе приходится делать вид, будто бы мне эта жизнь давно понятна! За ужином я предпочитаю молчать, зато Лиам во всю рассказывает о том, как отлично провел время в компании Титана. Меня этот расклад совершенно не устраивает. Бросаю сиротливый взгляд на Финника. Он отвечает мне улыбкой, наполненной пониманием. Или мне только кажется?       Калиста пытается давать ценные советы, но я едва ли слушаю. После ужина спешу спрятаться в спальне. Нужно думать. Думать. Думать. Выходит скверно. Шлепаю в ванну и ухожу под воду. Странный, можно сказать, бесполезный талант — я умею задерживать дыхание на семь минут. Семь минут полной изоляции. Под водой все кажется немного лучше. Там темно и спокойно. Хотя, едва ли широкая ванна сравнится с бескрайним морем родного дистрикта. Вода ведь чем хороша? Под водой не видно твоих слез.       И все же, нужно выныривать. Нужно выходить на поверхность... Я замираю на последнее мгновение и наконец поднимаюсь. Меня поражает, как странно ощущается необходимость вновь дышать. Впрочем, я слишком быстро понимаю, что кто-то следит за тем, как я пытаюсь сбежать от реальности. Я вскрикиваю.       — Впечатляет, — Финник сидит на раковине и не испытывает ни малейшего смущения от того, что застал меня в такой интимный момент.       Я постаралась сжаться настолько, насколько это было возможно. Почему я не добавила какого-нибудь мыла?       — Не тушуйся, Си, — он усмехнулся, нарочито подчеркивая, что как женщина я его совершенно не интересую. С другой стороны, не такая уж я и женщина...       — Не мог бы ты выйти, пока я оденусь?       — Зачем? Через неделю ты окажешься на арене, там тебя будут снимать без остановки... Смысл что-то скрывать, если все равно все все увидят?       Я нервно сглатываю, представляя, что сейчас в моей ванной сидит не один только Финник, а тысяча незнакомцев.       — Я правильно понимаю, иных талантов у тебя нет?       Финник, по сути, тот же подросток, что и я. Вот только подросток выживший. Выживший и ужасно наглый, раз так беззастенчиво продолжает смотреть в мою сторону!       — Лиам рассказал, что почти весь день ты провела на матах.       — Там было удобно, — если уж я решила строить из себя крутую, не буду выходить из образа даже в столь неоднозначной ситуации. Нужно же мне тренироваться.       — Понимаю... — протянул Финник, а затем заявил: — Завтра возьми с собой шоколад и какую-нибудь книжку. Продолжай сидеть на вершине. Вот только позы выбирай поэффектней. Помни, что распорядители следят за ходом тренировок.       Мой ментор показался поразительно серьезным. Не было в нем той кокетливости, которая так нравилась мне. Которая заставила неотрывно следить за его играми.       — Ты меня не осуждаешь? — удивилась я.       — Думаю, я понимаю, зачем ты это делаешь, — он озорно прищурился.       — Неужели?       — Да... И если я прав, у тебя не совсем нулевой шанс на победу.       «Не совсем нулевой шанс на победу». Это была вторая фраза, которая определила мою личность. «Не совсем нулевой». Еще до начала игр мой шанс будет равен хотя бы пятидесяти процентам. Сердце затрепетало — и вовсе не оттого, что самый красивый парень Панема сидел в моей ванной и смотрел на мое обнаженное тело, а потому что у меня появился хоть какой-то шанс.