[7]

Я пахну как единственный сломанный ноготь на руке, как шелушение кожи на локте, как прядь волос, что вечно выбивается из укладки и лезет в глаза. Как носок, который в ботинке чуть сполз, как перец, попавший в нос, как выпить кофе вечером и не мочь уснуть. Как жжение в груди после приступа кашля, как стреляющая боль в позвонках, как оборвавшийся внезапно телефонный звонок, как молчание, как отчаяние, как детские слёзы и манипуляции. Как ржавчина на ноже, как мигающая лампочка в коридоре ночью, как забыть закрыть окно перед уходом из дома, как наступить носком в воду. Как нитка, торчащая из пуговицы, как белая футболка, что с годами стала противно желтой, как засохший букет цветов, с которого опадают лепестки, как порвавшаяся верёвочка браслета или брелка. Как флешка, которая не вставляется с первого раза, как комар, который жужжит ночью над ухом, как черное нижнее бельё, которое красит белую одежду. Как черный перчик в супе, попавший на зуб, как тошнота от перенасыщения любимым блюдом, как капля пота, выступившая на лбу, как последняя влажная салфетка в пачке, как рука, вспотевшая в полиэтиленовой перчатке. Как слёзы в три часа ночи, как "Неуд." за зачет по любимому предмету, как чемодан, ломящийся от колличества вещей, как не успеть обнять перед прощанием, как промолчать, когда хочешь сказать так много. Как ненавидеть то, что раньше было успокоением, как рецидив после долгой ремиссии, как один наушник, в котором музыка тише, чем во втором. Как ссора родителей, а после скрип кровати ночью. Как то, что можно пережить, с чем можно жить, но при этом от этого уже не избавиться. Я из тех, кого осознанно не выбирают. Кого в приоритет не ставят. И не потому, что все плохие такие. И не потому, что я плохой. Причины глубже и запутаннее, чем могло бы показаться. Поставить меня в приоритет — значит заведомо проиграть. Ведь ценю я по достоинству только поистине скотское к себе отношение. Благодарным быть не умею. И мне комфортно маячить на заднем плане. Мне комфортно оставаться на вторых ролях. Мне комфортно страдать от этого. Настоящий мазохизм — это не про принятие боли с улыбкой на лице и смехом. Это рыдания до утра, и задыхаться, думая о том, что скоро умрёшь от боли, вместо выбора отпустить и успокоиться. Это прижать палец к утюгу и скулить от ожога, брызжа слезами, но не одёргивать этот дрожащий палец. Это не про силу и выносливость. Это значит оставаться в страданиях даже имея возможность их избежать. Настоящий мазохизм — любить тех, кто тебя не полюбит, а тех, кто любит искренне — пропускать мимо ушей. Так безопаснее. Любить спокойнее в одну сторону, даже если это и травит тебя изнутри. Любить во взаимодействии — опасно и рискованно. Я тот мудак, кого не ставят на первое место только потому, что я сам осознанно выбираю в свой круг общения тех, кто не способен меня переоценить. Ведь осознать рано или поздно, что тебя переоценили — самое мерзкое чувство на моей памяти. То ли дело недооценили — никогда не страшно вздергивать нос. Ты знаешь, что слишком высоко его уже не вздёрнешь. Когда ты красивый, проще сказать что ты урод. Главное не дайте им понять, что знаете о своей красоте. Иногда я ловил себя на глупой, жалкой и обречённой мысли: я хотел бы попасть куда угодно, в любое время, в любое место, в любую эпоху, в любое тело. Но только бы всё было не так, как есть на самом деле. Только бы было иначе. Ей богу, как угодно иначе. Мне было бы без разницы. Мне стало страшно встречать рассветы. Всё меньше было возможности выспаться и перевести дух. Точно так же меньше возможности на то, чтобы разложить все по полочкам в своей голове. Бессонница убивала меня физически. А сон убивал морально, отнимая шансы разгрестись в завалах мысленного мусора. Шум за окном пугал. Сквозняк пробирался не только под одеяло, но и под кожу. Я не мог уже плакать. Я не знал, что буду делать завтра. Как встать на ноги и идти дальше. Я не знал, что со мной и почему. Я слышал только фортепиано и ненавязчивые трели птичьего щебетания. И завидовал немыслимо. Я тоже хотел щебетать. Я хотел быть птицей. В комнате воняло затхлостью и, что удивительно, жизнью. Так странно порой пахнут те, кто ещё не отбросил коньки. Так ярко и неповторимо, отчетливо и говоряще. И противно тоже, не без этого. Все люди на долю процента пахнут противно. Но каждый по-своему. В своём запахе я узнавал чужое. Но было и что-то однозначно принадлежащее только мне одному. Не хотелось признавать себя живым. Искренне не хотелось. Я от собственной живости уже истощился. Мне привычнее считать себя мертвым. Ночи без сна хороши лишь тогда, когда завтрашним днём ты можешь отоспаться. Ночи без сна отвратительны, когда ты заложник плотного графика. Я хотел исчезнуть. Исчезнуть здесь и появиться где-то в другом месте. Хорошо ведь там, где нас нет. А мы придём и снова всё испортим. Может и хорошо, что я не умею материализоваться в иных параметрах времени и пространства. Иначе бы испортил собою вообще всё возможное. Моя реальность, мой внутренний мир — это, оказывается, тоже копия, снятая с копии копии копии. Оригинал был достоен и уникален. А уже я — копия на ядовито белом листе с уродливыми разводами чернил и расплывшимися буквами. И эта копия не имеет ценности. Рано или поздно на неё поставят кружку, которая оставит круглый мокрый след кофе. Я — пустая кружка, в которую наливают разный чай, кофе с молоком, но никогда не моют после того, как выпьют. Кружка с присохшими следами от каждого напитка. Кружка, в которую неуважительно блевали. Кружка, которая хранит гниющие воспоминания о том, что её наполняло когда-то, но уже никогда не наполнит снова и не будет ощущаться на вкус так же, как тогда. Я подражание, которое никогда не обгонит того, на кого смотрит. Я неловкий танец в последнем ряду без знания движений. Я зеркало. Искражающее реальность, но не привносящее в нее ничего исконно своего. Я материя, у которой нет своего цвета. Я перестал мыть посуду. Как-то постепенно. У меня и посуды то было не так уж много: две кружки, из которых я, дай Бог, пару раз в неделю выпью чай, две вилки, одну из которых я очень нелюбил по необъективным причинам и не использовал, пара ложек разных размеров, нож, который было достаточно облизать после использования, и тарелка, из которой я не ел. Что-то ещё было, но я забыл. Мне не нравилось думать о таких мелочах. Отказ от мытья посуды не был отказом по сути. Это было постепенное увиливание и откладывание на сумеречное "потом". Много ли времени я экономил на этом? Не знаю. Опять же, я об этом не задумывался. Зубы я тоже непроизвольно стал чистить реже (хотя после шоколадок с орешками или выкуренной натощак сигареты почистить зубы было обязательным условием, иначе я не мог продолжать существовать со спокойствием). Зубы, соответственно, стали болеть чаще. И кровить. Я боялся, что начнут крошиться. И они крошились. — У меня сегодня зуб сломался. Немного, — я сунул указательный палец под губу и приподнял её немного. И хихикнул так тупо, что на меня посмотрели с ужасом. Зуб и правда немного сломался. Но почему-то смеха со стороны это не вызвало. — Я за тебя переживаю уже. Фу. Вот правда, фу. Я не понимал, как можно за меня переживать. А главное зачем вообще? Бестолковое ведь занятие. Это ничего не меняет. Никогда. Я прикусил язык. В конце концов, было много вещей, из-за которых я сам переживал. Неоправданно сильно. Но так переживать за себя, как переживали другие, я не умел. Я смотрел на себя в зеркало. Я не знал, что чувствовать. Эмоции путались друг с другом. Но, однозначно, мой вид мне сильнее нравился, чем не нравился. Я давно перестал различать одежду, сортировать её и определять границы. Для меня не существовало больше разницы между одеждой, в которой я могу спать или одежой, в которой могу, например, выйти на улицу. Всё было одинаковое. Футболки, свитера, штаны и джинсы. Я мог надеть что-то и не снимать несколько суток подряд. Я ложился, вставал, ходил по улицам, одолевал лестничные пролёты и дверные проёмы в одной и той же одежде. В каждом из микромирков, где я оказывался, на мне были одни и те же тряпки. В какой-то степени это была насмешка. Меня явно ждали иногда немного... иным. Но я оставался таким же. Каким просыпался по утрам, таким и продолжал быть. Я видел, как моё отражение ликовало. Ему явно нравилось. Волосы-солома раскачивались от любого движения головы. И торчали во все стороны. Я улыбался. Мне больше нравилось выглядеть смешным, нелепым и некрасивым. Я молился на то, чтобы окружающие видели меня таким же. Глупым и несуразным. Неправильным. Эта неправильность была мне чем-то родным. Пусть смеются. Пусть презирают. Кажется, я ещё много лет назад сказал себе, что буду питаться неприязнью, расти в ней, крепчать, черпать из неё силу. И я не собирался отступать. В планах у меня был долгий путь — становиться всё хуже, выглядеть всё уродливее, вызывать всё больше жалости, осуждения и волнений. Я и так был полным ничтожеством в чужих глазах. И порой не нужно пытаться стать лучше. Лучше доказать на практике, что ты можешь быть хуже. Еда комьями и кусками застревала в горле. Я уже не чувствовал её вкуса. Точно так же как не чувствовал ни отвращения, ни любви к ней. Даже если раньше что-то могло мне остро нравиться или не нравиться — сейчас стало безразлично. Ел я не потому, что хотел. А потому что так было нужно. Умирать от голоду точно не входило в планы на ближайшее будущее. Потому я набивал брюхо без особого разбору. Только бы оно не урчало так громко. Челюсти двигались медленно, но расправлялся я с едой удивительно быстро. Жевать было лень, потому все глоталось почти в первозданном виде, без особого труда и усилий. Я давно привык так есть. Хотелось поскорее с этим расправиться. Не хотелось обращать особого внимания на такие низменные вещи, которые почти перестали иметь смысл. Еда — последняя вещь, о которой хочется думать. Просто потому, что она этого не достойна. И удовлетворение физических потребностей не должно иметь вообще никакой эмоциональной окраски и играть хоть какую-то роль в жизни человека. Многовато чести. Я вздохнул с недовольством. Я устал есть. Хотел бы остановиться, но знал, что проголодаюсь скоро, и тогда придётся насильно усадить себя за стол опять. Я предпочитал есть один раз в день, чтобы за раз насытиться надолго и больше к этому не возвращаться. Меня раздражала трата времени. Его и без того было слишком мало чтобы хоть на минуту задумываться о том, что я ел, например, или чтобы больше одного раза садиться трапезничать. Мне не хватало не только времени, но и свободного места в мыслях. И порой меня это даже радовало.

***

Я брёл по пролётам совсем тихо, едва переставляя ноги. В желудке снова урчало так, что этот звук отражался от стен. Я перехватил себя поперек живота рукой, поджал губу и со стыдом стал идти быстрее, насколько это было возможно. Резиновые тапочки шлепали по гранитовым ступенькам. Мне опять нестерпимо хотелось есть. Мне часто вот так хотелось есть. Я был худой, даже тощий, гримел костями и, кажется, еле носил свое тело на ногах. Не то чтобы я выглядел больным. Просто очень голодным, больше даже истощенным. На мне свободно болталась детская синяя рубашка, совсем тонкая, легкая, как ночнушка. И черные шорты по колено с порванными карманами, из которых торчали нитки наружу. Голова гудела, по телу бегали мурашки от холода, хотелось поскорее оказаться под горячей струёй душа. Не теплой, а именно терпимо горячей. Чтобы кожа слегка покраснела, стала мягкой, мышцы разомлели, а кости перестали неистово гудеть. Я лениво двигал обшарпанными губами, бормоча себе под нос какой-то бессвязный бред, просто набор случайных слов. Изначально я пытался подбирать рифмы, но потом мозг перестал их генерировать. Я раскачивался на поворотах и, чтобы не влететь в стену, хватался покрепче за перила. Не упасть бы — это единственное, что было в голове. А потом желательно было бы выползти из душевой и раздобыть что пожевать. Иначе голод дойдет до того, что придется жевать свои резиновые тапочки.